1. Дыра

Врут они. Я говорю, все врут насчет Лизаветы, библиотекарши новой. Что леший ее забрал. Это все Настасья Петровна в сельпо выдумала. Если хотите знать, кто у нас тут за сплетни — так это к ней. Не от нее слышали? Я и говорю, людям лишь бы языком молоть. Тем более вы издалека… Надолго к нам? Нет, я в друзья не навязываюсь. Только я вам точно скажу, что это не леший. Да вы и не ребенок, поди, верить во всякую чушь. Лесовозы, вон, каждый день гравий давят мимо деревни. Какой там леший! Уж нет никого в лесу почти полвека. Ни медведя, ни лося, ни волка. Заяц, тот вроде есть. Видел вчера. Да, леса-то скоро совсем не будет, а они все лешего вспоминают…

     Куда она пропала? Лизавета, что ли? Так в дыру и пропала. В ту дыру, что за домом Нечаевых. Ее с дороги не видать, да и близко не видно, трава-то не кошена, по пояс. Она там, куда у Нечаевых дом накренился. Да, там она и есть. Дыра. Из-за нее дом и располовинился. Дыра эта незаметная, небольшая. Ровненько чтоб человек прошел. А куда прошел, ты меня не спрашивай. Тебе того никто не скажет.

     Говорят, открылась она, когда молодой Семен Нечаев, сын старого Фомы Бобровича вернулся с войны. Маленькая поначалу была. Дыра, не война, конечно. То гусенок пропадет, то щенка не найдут. Детишки знали про нее, боялись. Да и взрослые, верно, знали. Чувствовали. С годами дыра побольше стала, незаметно росла. Помню, козочку искали и к ней, к дыре то есть, пришли. Семен Нечаев — мужик серьезный. Он сразу разобраться решил. Мерили они эту дыру с отцом, жерди совали, веревку опускали, светили вовнутрь. Только это бесполезно. Нет у нее внутри ничего. Тьма одна. Свети — не свети. Тьма бездонная. На то она и дыра. Все в нее уходит, и ничего она обратно не отдает. Веревка-то у них зацепилась. Тянули-тянули, а она как дернет. Чуть Фома старый туда не провалился. Бросили веревку, она и втянулась в дыру. И с жердями также было. Опустили, а вынуть не получается. Не достать ничего оттуда, из дыры. Семен сам лезть хотел. Он такой, отчаянный. Да отец не пустил. И правильно. Тогда Семен срубил домик колодезный и поверх дыры поставил. Да крышку забил гвоз­дями, сеткой, чтоб никто уж не совался туда.

     Стоял тот колодец-не-колодец до самой смерти старого Фомы. Как Бобровича схоронили, так глядь, а колодца на задах у дома нет. И дом за ночь покосился. Ровно в сторону дыры. Больше стала дыра, шире. Люди забыли про нее, но она, видать, ничего не забыла. Семен Фомич к тому времени председательствовал уже. Он мужик видный, с орденами. Говорят, геройски воевал. Там орденов зря не дают, понимаешь ведь. Сам-то он ничего не рассказывал. Где был, да за что ему медали давали. Нелюдимый. А после смерти отца совсем одичал. Ему б жениться, детей завести… Сейчас-то я понимаю, дыра ему житья не давала. Тянула. Затягивала. И дом он уж подпер, на дыру новую большую крышку справил, но бесполезно. Стенку-то подопрешь, а душу как? Если уж такая дыра завелась, она не уймется. Баб-Вера так ему и сказала. Из Сычево бабка. Знаете такую деревню? Это за речкой, налево, мимо церкви заброшенной. Сейчас уже и деревня заброшена, лесом заросла. Дороги к ней не осталось. Так вот баб-Вера говорила, что покамест дыра всех, за кем пришла, не приберет, не уймется. Баб-Вера знала, что говорила. Сильно старая она была. Сто лет ей было, а может, и больше…

     Ну что смеешься, не веришь? Никто не верит, пока к дыре сам не сходит. Она ведь шепчет. Ты если сядешь рядом с ней, то через пару минут и услышишь. Нет, я не ходил, не слушал. Чай, не дурачок. Но говорю верно. А кто услышал, тот, значит, дыре и нужен. А кто не услышал, тот не нужен, и дыра молчать будет, сколько там штаны ни просиживай. Но я не пробовал. Вдруг шепнет.

     Что потом-то? Семен Фомич точно слышал. Он часто у дыры сидел. Сидит, молчит, папиросу тянет и кивает изредка. Будто говорила она с ним. Так он и пропал однажды. А пошли искать его, увидели, что дом совсем на бок съехал, подпорки сломались. К дыре сполз. В кровле щель с ладонь, пристрой отошел. Думаю, скоро совсем дом рухнет. А дыра уже не растет. В смысле, лошадь там или корова не провалится. Так оно и ясно, что дыра — для людей. Не для коров. А почему она у Семена Нечаева открылась, а не у кого другого… Так ведь кто его знает, как он там воевал и с кем. Но об этом мы не будем говорить. Время такое нынче, и без дыры можно пропасть.

     А про Лизавету я что хочу сказать, приехала она из города неспроста. Она ведь сразу про Нечаевых начала выспрашивать. Девка она умная, образованная, так спрашивала, что и не понял никто. А я тебе скажу, но это у меня только догадки такие. Она же молодая, Лизавета эта. Вот скажем, был бы у Семена Нечаева сынок, он бы ей ровесник был. Понимаешь, о чем я? Мужики они ведь женятся или не женятся, а все одно — мужики. Им баба нужна. Про Семена Фомича никто ничего не знал. Может и была у него баба. В городе-то. К начальству он регулярно ездил. Вот и считай. Только про мою догадку не надо никому говорить. Я тебе по-дружески рассказываю… Вот почему я думаю, что Лизавету дыра забрала. Сам я ее видал у дыры. Ровно, как Семен Фомич сидела она у дыры. И тоже кивала, как он. А дыра ей нашептывала что-то. Это я тебе точно скажу. Ох, не хотелось бы мне этот шепот услыхать…

     А что я думаю? Что тут думать. Как в Библии написано, знаешь? “До двенадцатого колена”. Я не читал, врать не буду, но знаю.

     Видать, не одну Лизавету нагулял Семен Фомич. Вот дыра и ждет. Но это я так думаю, этого тебе никто другой не скажет. И уж тем более Настасья Петровна из сельпо…

     Ждет дыра. В деревне, почитай, уже и не останется скоро никого. Больше ста дворов до войны было. Это сколько человек… Много. А сейчас всего полтора десятка дворов, да чуток стариков… Ты вот зачем здесь? Тоже по-умному говоришь, да выспрашиваешь. Вижу, пойдешь к дыре. Слушать будешь. По глазам вижу. Ты за этим здесь, я-то знаю. Ну ладно, раз так. Иди. Вон, колонку видишь, под дубом? За ней поверни направо. И до конца улицы. Дом Нечаевых последний стоит, у леса. Не пропустишь.

2. Гришкино урочище

Про часовню-то? Так вон она — Никола-на-горке. Сходи к ней, небеса погляди. И тропинка выкошена, и рушники бабы носят-меняют. А что про ту, лесную? Кто тебе вообще рассказал? Не ходят туда добрые люди. Давно не ходят. Оттого она и покривилась вся. Что о ней говорить…

     Вот, Никола Угодник уже почти триста лет нас бережет. Хорошая у него часовенка на горке, душевная. От чего бережет? Смешные ты вопросы задаешь. Мы ж не в городе живем. У нас свой уклад. Вон, только вспомнить снег позапрошлой весной. Картошку-моркошку… да, все, считай, что в мае в землю закопали, все поморозил. Мне куда за помощью идти? В городской гидрометцентр за двести верст? К Николе только и дорога. Жизнь-то у нас в лесах такая, каждый сам за себя. Один Угодник Божий за всех. Попросишь его, глядишь, к вечеру уж моросит дождик… или наоборот, на озере непогода унялась и можно выходить. Так-то.

     Про Гришкино урочище мы не очень… Дед мой рассказывал, что поставили его после империалистической. Еще до революции. Трохины или Трошкины строили, уж не помню, как звали-то. Давно их не осталось в деревне. Питерские они. К нам как попали? Не от добра, понятно. Кто ж сюда своей волей поедет? Бежали. Вот и добежали до нас. А дальше уже и некуда. Тут все беглые. Кто из первых, те от Ивана Васильевича бежали, из новгородских. Из новых — те от революции. Этим летом, вон, тоже мужик… Видишь, там, у озера? Он Берендеевых дом чинит. Недавно пришел. Молчит, откуда и зачем. Ясно, что беглый. Дом-то брошенный, но крепкий еще, если крышу перекрыть… По-всякому бывает. Шерстобоевы в том большом доме — те старообрядцы, от Никона сюда пришли. Люди ведь от хорошей жизни не бегут, понимаешь? А отсюда бежать уж и некуда. Самый, стало быть, край здесь. И мы здесь, на краешке, живем помаленьку.

     Вот ведь, кто о чем, а вшивый… говорю же, не любим мы Гришкино урочище поминать. А тебе все о нем надо. Поставили ту часовню не к добру. Образа там непонятные. Сами эти Трошкины и расписали кое-как. До сих пор проглядывают с досок-то. Страхолюдные. Язык не повернется образами их называть. Ну и главная доска, вроде алтарной, там была — просто жуть. Ее потом как часовню совсем забросили, при советской власти, Онисим-печник себе забрал. Кирпичи формовал на ней. Прочная доска, толстенная. До сих пор, поди, у него. Ну, он-то помер давно. Дай-ка вспомнить… Году в восемьдесят шестом или седьмом. Сходи, спроси у дочки его, Анны Онисимовны. Если уж неймется тебе. Покажет она, доску-то. Если на растопку не пошла еще.

     Так-то никто сроду в Гришкином урочище свечки не ставит. Но просить его о чем-то своем люди похаживают. До сих пор. Но никто ведь тебе не признается, что был там. Такой народ. Скрытный. Никто не ходит, а тропинка не зарастает. Как такое может быть?

     Часовни-то деревянные еще царь Петр запретил ставить. Чтоб не молились кому попало. А ходили чтоб все в церковь, как положено. Чтоб под присмотром, значит, были. Но у нас тут сроду церк­вей не строили. Крошечные деревеньки-то. А надо ведь не только строить, но и батюшку какого-никакого держать. А где нам его держать? Тут сами бывает зубы на полку… Вот и строили люди… Как могли, да что могли. Царь-то далеко. А лес — вот он.

     Лес ведь он только с виду, под солнышком, такой тихий да красивый. А поглубже зайдешь и все. Человек там ничему не хозяин. Не гость даже. Тать. То грибы тянет, что поближе, то ягоды. Уж про дичь молчу. Для тебя она, положим, дичь, а для леса своя кровь. Отдаст ли? Ты б отдал? Лес не прост, ты не думай. Люди рубят его и тут же строят часовенку. Чтоб святой от Бога приглядывал за ними, оберегал. От медведя, от непогоды, от бури на озере, да и от чего другого… Озеро глубоко, и тоже не наше. Ходи по краешку, зачерпывай помаленечку. Так-то.

     А Гришкино урочище оно не про то. Не заступничества там люди ищут. Бывает, поругался кто-то или обидел… вот идет в Гришкино. Помню, мельница была у нас, на Понежке, маленькой речке, что в Почь впадает. Мельник был тоже, кстати из староверов, Ермил-мельник, так и звали. Хоть и старовер, да непрост. Про мельников и нечистого недаром, поди, люди говорят. В общем, отсыпалось у него всего понемногу. Короба такие были или двойное дно где-то, не знаю. Но муки или крупы у него всегда недоставало чуток. А проверить… как ты проверишь? Однажды обиделась на него вдова Демина. Мужик-то ее из лесу не вернулся в тот год. Почему, не знаю. И откуда нам знать? Если б вернулся, сказал бы… В общем, обидел он женщину сильно. Видать, не только обвесил, баба-то она была красивая. И Демина тогда в Гришкино урочище свечку снесла. Да убрус вышитый на алтарную доску. И что ты думаешь? Нет больше мельницы. Не прошло и недели. На Покров-день так и сгорела. И Ермил с ней. Вот кому хорошо, посуди-ка? Ближайшая мельница тогда была на двадцать верст ниже по речке. А от Ермиловой сейчас и не осталось ничего, не ищи, не найдешь.

     Вот так и пошло. Вроде одна у нас часовенка, Никольская. А люди говорят две. Нехорошо это. Про Гришкину все и спрашивают. Гришкиным-то урочищем ее не сразу прозвали. Была она Егорьевская. Трошкины так говорили, когда строили. Святому Георгию, значит, посвященная. Только однажды был у нас поч­тальон районный, еще до советской власти. Тогда царя уже вроде не стало, а новой власти до нас еще дела не было. А почта работала. Как без нее? Почтальон, человек образованный, глянул нашего Егория, перекрестился и сказал, что никакой это не Георгий-победоносец. Тот должен быть молодой, без бороды. Да на коне, да с копьем, да еще и с драконом. А у нас старик бородатый, глазами черный. Гришка Распутин, не иначе. Знаю, говорит, что он был большой человек. Но святости не достиг. А то и вовсе колдун.

     Это все мне дед рассказал. Дед мой тоже из староверов, с понятием. А мы-то ведь уже при нынешней власти росли. Поговорить обо всем можем, а верить… хотелось бы. Плохо без веры, понимаешь… Но где взять ее? Страх один. Вот и ходим к Николе Угоднику. А урочище с той поры так и стало Гришкиным.

3. Русалкин камень

Не так уж давно это и было. Если поискать, найдутся те, кто помнит, как Илюша русалку подобрал, и что из того вышло. Сказать по правде, байки травить — это не ко мне. Я вроде как при почтовых делах, мне выдумывать не положено. Сказки разные — это рыбаки у нас любят. Про водяного, да лешего, да царь-щуку. Но только это все небылицы. А про Илюшу и русалку я всю правду вам скажу. Я-то знал Илью хорошо, а отца его, Никодима, знал еще лучше.

     Илья в тот год все больше один за рыбкой ходил. Он всегда был молчун, себе на уме. А в то лето Катерину, дочку кривого Касьяна сосватали на Красной горке. Из Старой Дубравы приехали. Обсудили они все, как меж людьми водится, Касьян и отдал им дочку. Катерина, может, и не больно-то хотела. Далеко, да и дубравные эти — незнакомый народ, лесной. Но против отца не пошла. А Илюша наш давно к ней присматривался, с детства рядом держался. Да вот, видишь как. Перемолчал сам себя.

     Уехала, значит, Катерина, а Илья совсем людей сторониться стал, повадился ходить на Черную речку. Там он запоры ставил, мережи в устье Черной опускал. Хорошо к нему рыба шла. Только наши-то Черную речку не жалуют. Она не широкая, но быстрая и глубокая. Шуйник там чудит, сети путает. Омуты глубокие, лес по берегам темный. Вроде бы в старые времена там заповедная роща была. Народ-то здесь издавна жил. Разный народ. Сейчас никто не помнит, где на самом деле те заповедные рощи были, а у Черной речки ели неохватные — верный признак и тишина там бывает такая, что дышать боязно. Вот и говорят — святая роща. По многим причинам, значит, не ходят в тот конец озера наши. А Илья только туда и ходил.

     Ходил-ходил, да находил. Девчушку домой принес. Никодим, отец его, сразу понял, что не к добру. Не грибы бабы-то, чтоб из лесу нести. Девчушка маленькая, глазищи огромные, черные, как полночь зимняя. Сроду таких не видали. Принес Илья ее, за­шиб­лен­ную чем-то — словно мертвая была, но дышала. Был бы Никодим поумнее… Ну, так задним умом мы все сильны. Вот, значит, и закрутилось все. Да так быстро, как у нас в Кенозерье сроду не бывало. Мы же люди северные, медленные. Здесь, в лесах, шуметь или спешить не годится. Лес не любит суетливых. А рыбаки и подавно народ тихий. Слыхали, наверное, что наши рыбаки поутру молча из дому выходят, и до первой рыбы ни единого слова из них не вытащить. Нельзя — не будет лова.

     Говорят, на севере у нас суеверий и примет больше, чем иголок на елке. Так оно. Бабы, вон, пока последняя лодка не выйдет на воду, по домам сидят. Потому как, не дай бог, рыбак встретит бабу по пути к пристани. Все, считай, можно вертаться, ничего не поймаешь. Так и живем тут, по приметам, да старым заветам, другого закону, считай, и нету. Может оно и правильно. Только иной раз, видишь, к какой беде приводит.

     Вся деревня всполошилась, когда про девку узнали. Ходили поглядеть, да все выспрашивали Никодима, откуда взялась. А ему почем знать? Илья ведь ни полсловечка не сказал. Уложил на лавку, укрыл теплее и весь сказ. Сколько-то она пролежала. Недели две, не меньше. А он ее выхаживал. Сам за ней ходил, бабок не пускал. Как уж лечил, мне не ведомо. Но у нас насчет травки, отваров разных и корешков народ все знает. Докторов-то нет. Поставил он находку свою на ноги, пришла в себя. Сама махонькая, худющая, вроде и бродяжка, но нет. Беленькая такая, точно светится, и волосы у нее чудные, белые, ровно снег, до самого пола, густой волной. Она в них и заворачивается. Иной раз не поймешь, одежка под ними или как есть… Молчала она всегда. Может, с Ильей они и говорили, а может, без слов друг дружку понимали. Кто их знает. Илья-то парнишка невысокий. У нас высоких сроду не бывает. Не идут здесь в рост мужики. Кто приезжает к нам, всегда удивляется. В рекруты из наших редко берут. Нам, говорят, солдаты побольше нужны. Такие, чтоб враг боялся, а не смеялся. Илья-то и вовсе росточком не вышел. Под стать своей находке.

     Месяц-другой живут, вроде бы и хорошо, но неправильно как-то, тревожно. Бывал я у них несколько раз, мы с Никодимом, отцом его, дружили смолоду. Так вот что я приметил. Ласково у них было. Как в заводи на закате, особенно к концу лета. Понимаешь, о чем я? Когда тепло, птички чирикают, солнышко греет, да не жарит, гнус про­шел, лес грибами и ягодами радует. Вот так у них в избе и было. Хорошо. Девчушка напевала что-то про себя. Непонятное. Вроде и без слов, а красиво. Я в ее сторону не смотрел особенно. Все мне казалось, что голая она там, под своими волосами белыми. То ножка сверк­нет, то плечико покажется… У Никодима не спрашивал, видел, что он тоже глаза отводит. Музыка ее мне до сих пор иногда снится.

     Илья учил ее по-нашему говорить. В деревне посплетничали, да остыли. Кто его знает, как бы дело обернулось, если б не стали рыбаки с пустыми сетями возвращаться. Мелочь кое-какую добывают, а осетр, там, или зубастая, или карп не идут. Когда б день-другой — ничего. Но месяц… тут, уже ясно, что дело недобро. До этого только бабки шептались, что девка Ильюхина — из воды. Русалка, как у нас говорят. Водяного дочь, Шуйника крестница. Ближе к Троице еще хуже. Стали мужики сети рваные из воды вынимать. А это не шутки уже.

     И то правда — вся деревня без улова, а у Ильи Никодимова полны верши, да запоры. Как такое может быть, что ему одному рыба идет? и еще туманы. Летом туманы нечасты, а в то лето, как в молоке, берега не видать. Все к тому, что непростую девку — русалку Илья в дом привел. Накануне Троицы совсем пустые лодки вернулись. Ну и кончилось терпение у народа. Пришли они к дому Никодима, где Илья со своей русалкой жили. Уж и Никодим с мужиками говорил, но бестолку. Когда всей деревней решили, против нечего сказать. Илья выслушал людей молча. И ушел. Совсем из деревни ушел. Да не куда-нибудь, а в рощу заповедную к Черной речке. Там себе времянки поставил и собрался уже дом рубить там же, на отшибе. Но не вышло. Через день после Троицы пропала дочка у Соминых, у Ионы с Варварой. Дети постарше говорили, что стучал к ним ночью кто-то, звал у окошка ласковым голосом. Испугались они, но взрослых не будили. А утром маленькой Насти не досчитались. Тем, кто у большой воды живет, сразу ясно, что водяные девки, русалки шалят. А русалка — вон она, Илюша пригрел. Ну и пошли все к нему. Его самого не было, а девка-русалка во времянке была, словно ждала, навстречу вышла. Мужики остановились, уж больно она маленькая, чисто ребенок. Не видно в ней ни силы, ни зла, смотрит ласково… Да Варвара Сомина кинулась на нее. Где, кричит, дочка моя, отвечай, нечисть, куда девочку мою утянула. Ну и другие бабы за ней. Бить русалку стали. Бабы, когда дерутся, смотреть страшно, но мужики стояли, глядели. Как русалку на землю бросили, да стали палками забивать, закричала она. Громко, жалобно, точно чайка. Пронзительно. Кое-кто не выдержал, ушел. Меня-то не было тогда, я по почтовым делам своим редко в деревне летом. Потому не был и не участвовал, не думай даже.

     Когда русалка закричала, Илья, видать, услышал. Прибежал защищать. Да что он мог против всей деревни… Русалку, считай, на его глазах и забили. Люди ведь, когда боятся — не люди уже. Звери. Мужики Илью держали. Ему-то зла поначалу никто не желал. Все понимали, что нежить водяная его заморочила. Но он, как с ума сошел, крепко дрался, рвался к русалке своей. Хоть и ростом небольшой, а поломал двоих, прежде чем его скрутили. Тогда и увидели, что нет на нем креста. Хотя, кто его знает, может и был крест, да в драке сорвался…

     В общем, мужики увидели, что он без креста и задавили его. Бабы русалку насмерть забили, а Илюшу — мужики.

     Как кончили, времянку Илюшину раскатали по жердочкам и только тогда утихли. Что теперь делать-то? Порешили, что в землю их класть нельзя. Что из воды вышло, в землю не кладут. Все, помню, дивились, думали, что кровь у девки будет водянистая, голубая. Но нет. Красная была, как у нас с тобою. Но я не видел. Не было меня там.

     После Илюшку и девчушку его сложили в лодку, дно у лодки пробили, да камней набросали. Чтоб наверняка. Спустили лодочку в Черную речку. Что дальше стало, никто не видел. Туман от воды тянул. Говорят, такого тумана никогда больше не было. Вода не плеснула, и птицы не пели. Ни ветерка, ни звука. Так лодка в тумане и пропала. А к вечеру, веришь, девчонка нашлась. Настенька Сомина, с которой началось-то все. Не помню, что с ней там приключилось, но только не было того, что люди боялись… Вот так.

     Никодим, отец Илюши, на следующий день снарядил лодку и вышел в озеро. Это когда пропавшая дочка Соминых нашлась. Вышел он и не вернулся уже.

     Там, где хотел Илья дом ставить, у Черной речки, камень из воды глядит. Метрах в десяти от берега. Черный камень, большой. Вокруг омуты, и камень этот из самой холодной глубины озера поднимается. Рыбаки говорят, видели на том камне девчушку в белом. Много раз видели. Потому зовут его Русалкин камень. Но рыбаки и соврать могут.

Кенозеро, июнь 2025 г.