■ ■ ■

Я завтра напишу про день вчерашний —

как Веденяпину Улогов говорит

о том, что с Эйфелевой башни

хороший вид.

Улогова трясется борода,

и Веденяпин, от стихов усталый,

ему на это отвечает: “Да,

пожалуй”.

■ ■ ■

Когда пришли за мной, меня не было дома

Когда пришли за домом, он стал дымом

Когда пришли за “было”, оно разбилось

Только желтая клетка держалась крепко

И птичья лапка цеплялась хватко

А на ухо смерть сказала внятно и сухо:

Подожди, повиси на краю слуха

и уловишь, как сами собой

каждый глюк, каждый баг

каждый крошечный сбой

повторятся и так

Значит мог бы любой

Когда схватили “не”, оно торчало как гвоздь в стене

Когда зашли за “за”, загустело, стало как волокно

то что уши твои заволокло

то что застилало тебе глаза

■ ■ ■

Сидим с Хануською в миклате.

Сосед так жирен, что пиздeц.

Другой, в поношенном халате,

ломает с хрустом огурец.

И вдруг звонит родной отец:

“Купил сегодня Бассомпьера

прелюбопытный мемуар.

Мне нравится его манера.

Так что еще… Всю ночь комар

мне загонял под кожу хобот.

Теперь брожу, как сонный робот.

С утра привиделся кошмар:

как будто книги и пластинки

собрали в кучу и сожгли,

И я на этой вечеринке

пляшу, сжимая костыли”.

■ ■ ■

Ходит Тарантино под моим окном,

принакрывшись снегом, точно серебром.

А точней, не снегом: солью и песком.

То ли в старых шлёпках, то ли босиком.

Ну, шалом, товарищ, хау ду ю ду?

Ты меня не знаешь. Я в своем аду.

Подскажи мне, Квентин, правильно ли мы

все теперь боимся ядерной зимы?

Промолчит он, бедный, плюнет в никуда,

исчезая бледной тенью без следа.

■ ■ ■

Белеет палтус одинокий,

присыпан на прилавке льдом.

Бабулька на него в монокль

глядит, причмокивая ртом.

Как все, бабулька позабыла,

что этой рыбою была.

Пока ее башкой унылой

не стукнули о край стола.

Была ты морем и травою,

была танцующим песком,

была небесной синевою,

блесною, леской, поплавком.

■ ■ ■

Облеплен мухами, он сидел в парке,

обмахиваясь кепкой, как ослиным хвостом,

но это не помогало, и он начал судорожно курить,

рассчитывая, что дым отпугнет мух,

но они ловко облетали струйки,

которые он выпускал в них,

словно автоматные очереди.

Мухи сами были неуловимы, как дым,

размазаны по пространству. Возможно,

это была, в конечном счете, одна и та же муха,

просто в разные моменты времени.

Рождение, смерть, сон,

девушка, брошенная отцом в воду,

и другая, притворившаяся мертвой,

человек с глазами-рыбками,

человек с пилой-болгаркой,

друг, хмыкающий и скребущий свой голый череп,

зимний двор под окном с железной цепью.

Все это кусочки одной картины,

которая никак не складывается.

Разное положение в пространстве

одного и того же тела.

Надеюсь, я больше не стану этой проклятой мухой.

■ ■ ■

Смерть шагнула из портрета

и проникла в суть вещей.

Стала тыквою карета,

на иглу присел Кощей.

На хуевой афтерпати

зажигает глупый Свин.

По раздолбанной кровати,

как по льду, бредет Пингвин.

Завтра наступает завтра.

Сериал бы досмотреть.

Всех потом, как динозавров,

раскопает нейросеть.

Снялся вовремя Егоров,

спрыгнул Вася Бородин.

В парке голубых вагонов

только Гена-Крокодил.

Горизонт опять завален

и уткнулся носом в снег.

Если мы с тобой не свалим,

значит крепок человек.

Пусть трендсеттер тычет в твиттер,

а тиктокер трет глаза.

Электромагнитный ветер

дует в наши паруса.

■ ■ ■

Мы против смерти и войны.

Нам эта мысль чужда.

Как мы стонали от вины

и выли от стыда!

Но эти горькие плоды

уже не вяжут рот.

У нас есть чувство правоты

на пару лет вперед:

Ужасны мы. Но есть еще

ужаснее, чем мы.

Вот их пускай и припечет.

Тем более, их тьмы.

Хотя мы не были добры,

но жуткие они

лаяй, стозевны и облы,

в кого из них ни ткни.

■ ■ ■

Бродят волки возле елки

лапы ранят об иголки

Тихий лед играет в салки

с отупевшею водой

Крысы голуби и галки

в личку шлют голосовалки

пишут пранки балаболки

повторяют “едодой”

Это все мы проходили

в школе правильной осанки

эмо готы или панки

праваки и леваки

То ли детки сели в санки

то ли это были танки

Ножки ломки ручки тонки

похоронки коротки

■ ■ ■

Говорят, что надо больше

папу чтить. Отец велик.

Он пришел пешком из Польши,

пряча на спине плавник.

В зуб отцовский был вмурован

символ власти — изумруд.

Всем 33 коровам

папа диктовал Талмуд.

Он родил меня из уха,

дунул в темя и вложил

юной маме прямо в брюхо,

чтоб я там еще пожил.

Помню узкий переулок,

папы тень, как на часах.

Колокольный голос гулок.

Прочь уходят боль и страх.

Мудрый дух! Сквозь все мытарства,

все застенки КГБ

ты, помазанник на Царство,

шел с покорностью судьбе.

Выбит зуб твой заповедный,

вырван из спины плавник,

и живешь, слепой и бедный.

Я создам твой патерик.

Вижу в небе куст горящий,

вижу радужный дворец.

Вот мой папа настоящий,

мой возлюбленный отец.

■ ■ ■

                                            М.

на перекрестке Нешарим

с тобою мы заговорим

за все приколы перетрем

как я остался при своем

а ты попала в переплет

про жизни прежней перелом

как я разбил проклятый лоб

как рыба разбивает лед

и про тяжелый перелет

на перекрестке Нешарим

я понял что неисцелим

автобус в Иерусалим

ползет и пыль плывет за ним

мы посетим гудящий храм

где мгла гуляет по углам

три дня хамсин волнами дым

и пот течет по куполам

я глух и нем и поделом

давно ломаюсь пополам

мне воздается по делам

но ты касаешься крылом

2025 г.