6.

Если спросите, зачем вообще писатели пишут, то выяснится, что точный ответ до сих пор неизвестен. Есть красивые теории, смело утверждающие, что великие книги меняют мир, но любому понятно, что мир меняют люди, а не книги. Допустим, есть теории и о том, что книги меняют людей, а уже они, в свою очередь, начитавшись правильного, меняют мир.

     Но самые правильные книги если что и вызывают безотказно, так это зевоту и желание перестать их читать. И даже самые неправильные, возмутительные книги, которые якобы “учат плохому”, никого ничему не учат. Правда, читать их всегда интереснее.

     Конечно, отдельно взятому писателю обычно плевать на все тео­рии и последствия, им движет личное, ему почему-то обязательно нужно высказаться, причем именно в письменной форме и непре­менно в двух-трех томах, и личное это бывает разным. Кем-то действительно движет гордыня изменять мир к лучшему, кем-то — по­хоть к юным прелестницам, фанаткам литературы, а кем-то — ба­наль­ная зависть к приятелю, который явно глупее, а вон ведь тоже написал детектив про убийство на молочной ферме и даже где-то печатается, бестолочь!

     Порой создается странное, дикое впечатление (похоже, оно действительно верно), что все побудительные мотивы писателей к творчеству давно уже перечислены в списке смертных грехов, который так любезно предоставили нам христианские проповедники: алчность, уныние, тщеславие, гнев и прочие занятные особенности человеческого характера. Разве что грех праздности придется вынести из этого списка, ведь того, кто готов днями напролет марать страницу за страницей, бездельником точно не назовешь. Признаем все-таки, что лентяи куда чаще пишут короткие сообщения на работу (в малохудожественном стиле “Не успеваю сдать проект вовремя, бабушка опять умерла” или “Я сегодня не приду, чихаю, отравился печеньем”), чем увесистые романы.

     Древнегреческий философ Аристотель, который жил еще до христианства, в связи с чем мог позволить себе оставаться человеком бездушным и безгрешным, мыслил несколько сложнее. Он вы­делял не семь смертных грехов, а десять добродетелей, и все проблемы наши связывал с переизбытком этих добродетелей или их недостатком. Мудро предвидя, что выражение “золотая середина” станет популярным на века, Аристотель первым ввел его в обиход. И мы, пожалуй, сойдемся на том, что три из указанных им древнегреческих добродетелей — великолепие, правдивость, остроумие — не помешали бы любому писателю, а в особенности — писательскому тексту. Но к ответу на вопрос, зачем писатели пишут, это нас ни капельки не приблизит.

     Об Аристотеле Вика знала примерно то же, что и все: умер в Древ­ней Греции, родился еще раньше, в промежутке успел удачно по­фи­ло­софствовать. Касательно литературы у нее была своя тео­рия — смутная, по большей части из ощущений, догадок и образов, так что до научного трактата ей было пока далеко, но все-таки. Вика считала, что есть кое-что общее между серийными манья­ками, маленькими девочками и писателями: все они просто любят поиграть с персонажами в свои заветные истории.

     Маньяк — чтобы восстановить справедливость. Ведь с каждым стряслось что-нибудь обидное, неприятное. Красивая девушка отказала в близости, хулиганы в школе обижали, мама не любила в достаточной степени… или отец родной любил как-то излишне страстно и все больше по ночам. Много всякой несправедливости в мире. Вот и не удерживаешься, и хватаешь ближайшего персонажа, кто на глаза попался, и тащишь куда-то, и там уже вволю это самое — разыгрываешь свою больную историю по-новому, восстанавливаешь попранную справедливость. А так как восстановить справедливость в реальности вообще невозможно (все равно что восстанавливать съеденное яблоко или крем на торте, когда его уже размазали по физиономии клоуна), то и приходится разыгрывать историю снова и снова, одного ведь персонажа надолго не хватает, хрупок живой персонаж.

     При этом маленькие девочки… ну, они, пожалуй, казались безобиднее всех. Хотя мы от себя заметим, что никогда не следует излишне доверять этим милым малышкам. По сути они — те же женщины, только пока еще без жалости, без совести и без чувства юмора, то есть довольно неприятные женщины, скажем честно. Игры у девочек скучны до ужаса, потому что играют они во взрослых, но все интересные части взрослой жизни им пока не знакомы. Поэтому они полчаса одевают куклу, полчаса кашей из сорняков кормят, полчаса раздевают и спать укладывают — сам уснешь летаргическим сном, наблюдая всю эту историю. Правда, и голов девочки отрывают меньше, и сама радость их историй состоит, как правило, не в отрыве башки.

     Порой Вике вообще казалось, что главная разница состоит в результате: маньяку за попорченные головы выносят строгий приговор, маленькой девочке — строгий родительский выговор, а писателю — гонорар и литературную премию. В то время как настоящие чемпионы по количеству безвинно оторванных голов — это как раз писатели, тут без сомнений. Вот кому еще придет в голову создать для героя чудесную пару, умницу-раскрасавицу — и тут же прихлопнуть ее на страницах романа, как муху? Или лучшего друга угробить на глазах у героя, а то и всю его семью с малыми детками замучить? Просто так, для мотивации и развития сюжета.

     Другой писатель выдумает целую планету, историю ей распишет подробно, название сочинит — Мохра-Закса, к примеру, народ особый на планете выведет — мохриков-заксиков, синих и лохматых, с пятью руками и треугольным задом, добрых, немного взбалмошных, но зато поют красиво, как птички, и резьба по дереву у них лучшая в этом секторе Галактики… Выдумает, гад, во всех подробностях, за душу возьмет — и тут же угробит весь народец, все тридцать миллиардов душ, вирусом каким или хищными захватчиками, еще и планету им расколошматит в пыль вместе с бесценными образцами резьбы по дереву.

     Спросишь такого писателя с понятным возмущением: ты почто это все натворил, убивец?! что тебе читатели сделали, что ты их до слез довел?! чем тебе бедные мохрики не угодили?! А он ответит важно, что так, мол, нужно для достоверности художественной и для большей эмоциональной вовлеченности. Проще говоря, геноцид — это красиво, это эффектно, только и всего. До такого даже Гитлер не додумался, хотя идея прямо на поверхности лежит, буквально в каждом втором популярном романе.

     Воистину, нет такого злодеяния, которого не совершил бы писатель! Естественно, на страницах романа и руками литературных персонажей, так что все внешне прилично и расследование никому не грозит. И, может быть, только лучшие, величайшие из них, подобно маленьким девочкам, пытаются играть во взрослых людей, то есть упрямо тянут человечество в какое-то иное, прекрасное будущее — прочь из нынешних исторических памперсов, от которых давно уже неприятно попахивает, вперед — к чему-то новому, гармоничному в своем разнообразии, великолепному…

     Но ведь в большинстве своем писатели тоже понятия не имеют, что значит быть взрослыми! И, подобно маленьким девочкам, раздевают своих персонажей, укладывают спать, поднимают с будильником или с концом света, кормят завтраком и отправляют на работу или на смерть, разлучают, случают, меняют местами пластмассовые головы, пытаясь таким образом выдать старых кукол — за новых. И с упорством обиженных маньяков привинчи­ва­ют к этой бытовой скуке какой-нибудь свой любимый ответ, излюбленную мораль: “Главное быть бунтарем!”, “Все зло от женщин”, “Тру­до­голизм вредит семье”, “Предательство прощать нельзя”, “Наш народ — лучший в мире!” — или еще какую нехитрую мудрость, для изложения которой вполне хватило бы народной пословицы.

     Под любимый писательский вывод, как под ответ, подгоняется обычно вся задачка сюжета. Мало, ох, мало кто приступает к написанию книги с вопросом! И Вика, заметившая эту закономерность еще в далекой пушистой юности, давно уже определилась, что из всех заранее известных ответов ей более всего по душе один: “Главное — любовь”. Ее читательским сердцем и книжной полкой безраздельно владели любовные романы.

     Конечно, она исправно знакомилась с новинками литературы, которые были у всех на слуху. Она вовремя прочитывала новый роман Донны Тартт или Орхана Памука, отслеживала приклю­чения Гарри Поттера и лауреатов Нобелевской премии, изучала новую отечественную литературу с ее неблагозвучным, но попу­ляр­ным в народе названием “сучукрлит” (“сучасна українська літе­ратура”), могла со знанием дела отругать Коэльо или Вебера и похвалить свежий остросоциальный детектив. В конце концов, хо­рошее знакомство с литературной классикой дает нам только титул “человек начитанный”, а для поддержания высокого звания “человек читающий” приходится проглатывать регулярно немало свежеизданной чепухи.

     Но радость читательского предвкушения, но восторг читательского погружения, но счастье выпасть из реальности и прожить за ночь восхитительную параллельную жизнь — все это ей давно уже приносили цветастые томики с не менее цветастыми названиями: “Время любить”, “Влюбленные на острове”, “Любовь навеки”, “Любовь герцога”, “Люби меня нежно в кустах терновника, пока не попрошу пощады или воды”…

     Какой-нибудь доморощенный циник, чей дух закален битвами в очередях за хот-догом и чтением новостей из мира политики, после такого признания непременно хмыкнет презрительно: ясное дело, одинокая баба, дело к сорока, личная жизнь не сложилась, нет никого, вот и рада хотя бы почитать про это дело!

     Проявим же в ответ терпимость и мудрость: заткнем его циничный рот бесплатным хот-догом, подбросим ему пару свежих фейковых новостей про смерть Путина — и, пока он жует все это, спокойно парируем, начав с того, что… А впрочем, можно с ним и не спорить. Эта теория тоже имеет право на существование, однако тогда уж придется признать, что если одинокие женщины запоем читают любовные романы от нехватки реальных отношений, то роман “Три мушкетера” мы читаем от нехватки шпаг, бриллиантовых подвесок и камеристок королевы, “Шерлока Холмса” — от нехватки убийств, дедукции и курительных трубок, а Шекспира — от недостатка красот поэтического слога (хотя вот этого в жизни действительно могло бы быть побольше), и закончим на этом.

     Роман, за перевод которого предстояло взяться Вике, был не то чтобы плох. Он был омерзителен. Даже в обмен на всю любовь в мире она не смогла бы ответить, зачем была написана эта книга. Это была квинтэссенция мужского мира — но такого, каким могла бы увидеть и описать его самая радикальная феминистка, в детстве искусанная дикими мужчинами и навеки травмированная этим. То был мир грубой силы, бессмысленной жестокости, жадности, зависти, унылого разврата, кровавого доминирования и кровной мести. При этом роман был написан мужчиной, о мужчинах и для мужчин (такой вывод напрашивался сам собой, потому как женщины тут действовали лишь в качестве кофемашин и секс-игрушек; чиновницы, изредка мелькавшие на страницах книги, были просто самками вида “мужчина дикий”, то есть отличались от них только прическами и отсутствием интереса к детскому порно).

     Уже после нескольких первых абзацев Вике стало мерещиться, что белые страницы на экране не исписаны буквами, а запачканы чем-то. Казалось, что автора попросту стошнило (позыв вполне по­нят­ный, учитывая, что из него вышло), но он так и не догадался стыд­ливо прибрать за собой, как делает всякий воспитанный чело­век, или хотя бы отойти подальше и соврать: “Это не я, это все Володя”.

     Ни один положительный герой не мелькал ни в строках, ни между строчек, разве что жертвы и палачи порой менялись местами, если жертве удавалось выжить; ни одно доброе дело не было вознаграждено, ни один сюжет не закончился здесь чем-то таким, что не вызвало бы отвращения или слез.

     Иную книгу еще спасает сам стиль, сам язык, основа повествования; высокий слог вполне может стать естественным противовесом низким поступкам и мотивам. Так, господин Макиавелли, который зачастую излагал мысли весьма сомнительные, даже гадкие, тем не менее до сих пор популярен и среди вполне приличных людей просто потому, что процитировать к случаю что-нибудь вроде “Благоразумный правитель не может и не должен быть верен обещанию, если это оборачивается против него” — это куда изящнее, чем брякнуть: “А вчера я вам все наврал, ха-ха!”

     Но в романе, который предстояло переводить Вике, не было и этого. Персонажи тут выражались и формулировали мысли в точном соответствии с сюжетом, то есть матерно, грубо и плос­ко, обильно разбрызгивая тюремный жаргон и тюремную философию, так что истинный ценитель изящной словесности уже на третьей странице поневоле начинал болеть за максимальное истребление персонажей, чтобы они, наконец, замолчали. И смерть охотно косила эти ряды, используя бандитские разборки, подстроенные отравления, дорогие заказные убийства, дешевую поножовщину и вполне естественные инсульты-инфаркты, которые от подобного нездорового образа жизни наступали рано и регулярно.

     Основное действие романа происходило в российском городе Санкт-Петербурге, в 1990-х годах. Главными героями его были политики, чиновники, миллионеры, поп-звезды, тележурналисты — элита страны. Автор подчеркивал, что роман основан исключительно на реальных событиях.

     В центре всего этого клубка змей и червей, суетливо пожирающих и оплодотворяющих друг друга, постепенно вырастал цен­траль­ный образ опуса: будущий владыка России, Владимир Путин. И это тоже теперь казалось Вике лишним, пустым, ни к чему. Особенно в Украине, а ведь роман зачем-то решили переводить именно на украинский язык, выделили средства и сейчас разыскивали человека, который возьмется за эту работу.

     К исходу 2025 года Путин вместе с его становлением был давно уже не актуален в Украине, даже слухи о его болезни или смерти не вызывали особого интереса. Война еще продолжалась, но сам автор этой войны настолько плотно застрял в прошлом, что был не более жив и не более важен, чем ржавый российский танк, сго­рев­ший под Киевом три года назад. Технически он, кажется, еще имел какое-то значение, потому что все еще мог прекратить войну в любой момент, и это знание тоже присутствовало где-то на пери­фе­рии украинского сознания, но в центре внимания давно уже были другие — свои военные и инженеры, разработчики дронов, свои успехи и внутренние склоки, политики украинские и союзные. Путин же был настолько мертв, что каждый раз, когда в но­вос­тях вдруг мелькали высказывания или свежие видео с его участием, и Роза Соломоновна, и тетя Катя, и даже не интересующаяся политикой Елена спешили поделиться с Викой изумлением: ты смотри, старый гаденыш еще жив, еще вылез, еще что-то бормочет, странно даже!..

     Не то что давние истоки формирования, но даже и посмертное су­ществование Путина (то есть в Гааге или в Киеве его будут судить, казнят его публично или тихо удавят и будет ли он гореть в аду вечно или только первые два миллиона лет) украинцев интересовали мало.

     Куда более горячие дискуссии велись вокруг того, нужно ли Украине вступать в НАТО — или теперь уже НАТО будет просить поддержки украинцев в случае реальной военной угрозы? Разгорались страсти вокруг грядущих первых послевоенных выборов президента Украины. С удовольствием обсуждали послевоенное восстановление и источники финансирования, цены на нефть, новые политические альянсы, права женщин и возможное распространение на них обязательной воинской службы, справедливую мобилизацию, проблемы демографии и завоза мигрантов, зарплаты военнослужащих, качество школьных завтраков, электромобили, работу с ПТСР, вакцинацию животных и смену климата, ИИ, городской транспорт, популярную музыку, новинки кинематографа, подорожание сала… а жизнь и смерть В. Путина были в самом конце списка интересных тем, где-то между ценами на консервированный горошек и затертой биографией Макиавелли.

     И в этом тоже прослеживалась занятная параллель между писателями и маньяками: оказывается, организовать войну, и в реальности, и на бумаге, несложно, но это не гарантирует, что о тебе будут говорить; для массовых убийств нужны одни качества, а стойкий интерес у людей вызывают качества другие, и не сказать, что прямо противоположные, но как минимум параллельные, это точно. Сюжет Путина сводился к унылому повтору: “Нас обидели, нас недостаточно уважали, нас опять…” — но до конца давно уже никто не дослушивал. Скучно.

     В целом автор романа скорее осуждал описанные им безобразия. Даже при беглом ознакомлении Вика заметила, что если лозунг “бабы и бабки” был ему вполне по душе, то перегибы в виде убийства конкурентов или истребления целых семей описывались с некоторым неодобрением, и на том спасибо. В то же время из всех щелей торчала авторская гордость: я был там, я присутствовал при исторических событиях, я тоже причастен! И явная заведомая уверенность, что этот клуб психически нездоровых уголовников может быть кому-нибудь любопытен. Будто автор и подобострастно прислонялся к России, и пугливо открещивался от нее одновременно, от чего было особенно противно.

     А может, это был честный разоблачитель, храбрый бытописатель эпохи, неплохой человек в плохих обстоятельствах, и вся неприязнь будущей переводчицы объяснялась только тем, что она украинка, а он — россиянин? Могло быть и так. Уже прогудела сирена вечерней тревоги, уже прогремела пара далеких взрывов, свет в доме мигнул, но удержался, дали отбой, и уже снова подвывала тревога — очередная ночная. А взрывы над городом, как известно, никому не улучшают характер и терпимости не добавляют.

     “Хорошие русские” давно уже раздражали почти так же сильно, как плохие, и все российское сливалось в одно неблаговидное пятно на обоях, которое вдруг оказалось грибком, к тому же крайне опасным для здоровья, так что теперь то ли выселяться, то ли сжигать весь дом к чертовой матери и строиться заново. К тому же “хорошие русские” производили слишком много жалобного нытья, а этого продукта в Украине и отечественного было в избытке. Еще они то и дело требовали то прощения, то уважения за то, что они против войны, то есть уважения от украинцев требовали самые разные россияне, но одни — за то, как хорошо бомбят, а другие — за то, как смело они выступают против бомбежек.

     Впрочем, все это тоже наскучило давным-давно, осточертели все иностранцы, хорошие и плохие, все комментаторы и мудреные аналитики, дружелюбные и не очень, все союзники и враги с их угрозами и обещаниями. Осточертели даже и сами себе, и друг другу, но тут уж деваться было некуда, надо же как-то жить. И единственным текстом, который украинцы с удовольствием перевели бы на свой язык и многажды прочитали, было обязательство РФ о выплате репараций.

     Роман о Петербурге и Путине в этой реальности выглядел нелепее, чем свадебный торт в гробу.

     — Эх, не знаю… Не знаю, зачем это было написано, но хотя бы переведу я это по весомой причине… За пару тысяч евро переведу, — подытожила Вика, печально листая файл со злополучным текстом.

     Взгляд ее выхватил несколько фраз, которые, даже будучи прочитанными про себя, вызывали неприятный привкус во рту и неловкость за все человечество перед другими млекопитающими. Она отослала электронной почтой торопливое согласие, и радостный ответ пришел почти мгновенно, будто там только того и ждали. Длинный контракт, составленный по-английски, подробно излагал, что переводчик (в лице Вики) отказывается от любых авторских и со-авторских прав, не претендует на гонорары от изданий и переизданий, от возможных экранизаций, мультфильмов, комиксов и прочих активностей, приносящих доход. Также Вика (в качестве переводчика) соглашалась с условием, что ее имя никогда не будет упомянуто при издании, переиздании и вообще в радиусе пяти километров от данного текста (как раз за этот пункт она сама готова была доплатить отдельно, о чем клиенты, к счастью, не догадались).

     Получив таким образом темное пятно на своей биографии и проблеск света в финансовом плане, Вика отыскала в сети несколько солидных словарей нецензурной брани, воровского жаргона и тюремного сленга, которые наверняка пригодятся в работе. Она честно, пусть и очень нехотя, приступила к переводу первой главы… но тут над Одессой начали сбивать ночные дроны, причем взрывы гремели так близко, что сидеть за компьютером у окна было, пожалуй, опасно для жизни.

     Обрадованная таким поворотом (обстрелы случались каждый день, чаще всего не вовремя, но иногда они прямо-таки выручали!), Вика с чистой совестью свернула все файлы и схватилась за книжку про любезного графа. То есть это с ее точки зрения книжка была именно что про графа, ведь когда в кадре появлялся рос­кош­ный граф, все мужчины, включая жалкого главного героя, на его фоне тут же терялись. Но писательница, к несчастью, попалась скучная, правильная, и она железной рукой привела юную красотку под венец с бароном-суженым, единственное достоинство которого заключалось в том, что он “любил ее превыше жизни и чести, не мысля без нее существования, как и она без него”. “Просто не мысля, вот в чем дело! Будь у него мозги и совесть, уступил бы ее графу, а уж с таким мужчиной она бы точно про все на свете забыла, и это было бы куда интереснее…”, — подумала Вика, засыпая над последними страницами.

     Тем временем день скончался незаметно, как кончается мышь, застигнутая котом, едва успев пискнуть сообщением “Новые дроны с моря” в телефоне. Началась охота за новым днем.

     Разбудил Вику хор пронзительных женских криков за окном, сопровождаемый стуком в двери и окна.

7.

Обитатели этого одесского двора (как, впрочем, и почти любого другого двора в любом другом городе) свято верили в существование нормального человека. Нормальный человек в мире обывателя обычно ни холоден, ни горяч, то есть представляет собой довольно средний экземпляр хомо сапиенса. За неимением ничего лучшего он особенно дорожит именно своей нормальностью. Как раз таким типом людей был крайне недоволен Иоанн Богослов в книге “Апокалипсис”, недвусмысленно угрожая, что Господь извергнет их из уст Своих и вообще. Как ни странно, как раз из таких людей получаются тихие, вполне приятные соседи, без скелетов в шкафу и без нимба над головой, разве что с кактусом или фиалкой на подоконнике.

     В промежутке между “нормальные люди” и “пора вызывать по­лицию, пусть разберутся” болтались чудаки, особенности которых делали их явно ненормальными, но не до такой степени, чтобы это пугало или мешало нормальному человеку по соседству жить его нормальную жизнь.

     Например, Роза Соломоновна имела в четыре раза больше бывших мужей, чем это приличествует нормальной старушке, а ругалась в тысячу раз чаще. Дана была слишком юна, чтобы быть такой умной, и подозрительно умна, чтобы ничем не заниматься, и тоже выпадала из нормы. Дядя Саша завтракал самогоном. Ирина Ана­тольевна временами игриво каркала с балкона второго этажа, как ворона. Елена верила в карму и чистила ее себе каждое утро, выписывая дурные мысли на тетрадном листочке и сжигая его в пали­сад­нике. О смуглой красотке Ольге поговаривали, что она прости­тут­ка, причем с некоторой даже гордостью, потому что не из дешевых, такую не каждый себе позволит! Мрачный парень Игорь был солн­це­поклонником и устроил языческий алтарь на чердаке…

     Нет, нормальных людей в этом дворе, кажется, и вовсе не было. Разве что тетя Катя могла бы быть совершенно нормальной, но и она не старалась.

     Общепризнанной странностью Вики был ее преимущественно ночной образ жизни. О том, что до полудня в ее дверь стучать не только бесполезно, но и опасно, знал каждый. С легкой руки тети Кати к Вике прицепилось насмешливое прозвище “безутешная сова”, и она не возражала, хотя, когда та же тетя Катя рассказывала трагическим полушепотом, что раньше у Вики был муж, и даже не один, но все они исчезли один за другим, потому что осмелились разбудить ее на рассвете, Вика не смеялась.

     Словом, этот оглушительный ранний стук в дверь был ненормальным и мог означать самое страшное и самое неожиданное — то есть вообще что угодно. Натягивая халат, Вика горячо надеялась, что случившееся “страшное” все же не помешает ей поспать еще хотя бы пару часов. Ведь даже если прямое попадание дрона, и даже если полдома вдребезги, и если спасатели уже разбирают завалы, то вторая половина дома с ее квартирой — вот же она, целехонька, и кровать на месте, и так и манит еще поваляться… Господи, ну почему ее просто не завалило?! Спала бы себе спокойно, пока другие суетятся, откапывают…

     Пес Маркиз, который по части дневного сна мог дать фору своей хозяйке, валялся на прикроватном коврике мертвым храпящим грузом, и Вика с трудом нащупала под ним один толстый зимний носок и один тапочек. Ладно, сойдет и так, надолго задерживаться во внешнем мире она не планировала. Так, в огромном красном носке на одной ноге и в розовом тапочке на другой, наполовину приоткрыв всего один глаз, чтобы второй продолжал спать, сдувая с лица пряди собственных волос, отчего-то липнущих к щеке, Вика рывком распахнула дверь и проорала:

     — ЧТО?!

     Утро было хотя и не морозным, но уже по-зимнему свежим. Залетный ветерок скользнул во двор, прокрался в палисадник и рас­пахнул ее легкий домашний халат, открывая взгляду футболку с надписью “Мать драконов” и полосатые шортики до колен. На од­ном из колен зияла большая дыра, которую пес Маркиз прогрыз от избытка чувств, когда его надолго оставили дома в одиночестве.

     — Ой, мамочки… — демонстративно перекрестилась Роза Со­ло­моновна, в притворном ужасе прячась за спину Даны. — Я уж и забыла, какая ты нечистая сила спросонок! А лучше б и не вспоминала, нервы уже не те…

     — ЧТО?! — повторила Вика трагическим басом. — ЧТО?! НАДО?! ВАМ?!

     — А у меня теперь новая версия событий, — часто закивала головой Соломоновна. — Похоже, Сереженька-то бежал аж за границу не от призыва на войну, не от ТЦК… Это он от нее, от красотки нашей так далеко бежал!

     — ЧТО?!

     Ветерок отшатнулся от Вики, метнулся в сторону Соломоновны и, кажется, поселился в ее волосах, потому что легкие старческие кудряшки приподнялись, зашевелились, бодро запрыгали на голове, будто сами собой.

     — Медуза! Горгона! Гарпия! — прошипела Вика. — Да что вам надо от меня с утра пораньше?!

     — Так ведь одиннадцать уже, — торопливо уточнила Дана. — Почти двенадцать, если с другой стороны посмотреть…

     — С другой стороны чего?! С другой стороны будильника?! Вот я сейчас закрою дверь обратно, а вы на нее посмотрите с другой стороны… Сволочи вы… — забормотала Вика, подтягивая дверь к себе. — Животные!

     Дана ухватила дверь за ручку со своей стороны и затараторила:

     — Да мы сейчас все объясним, ну что вы начинаете, женщины вы мои дорогие…

     Но переход в ругательную фазу явно пришелся Соломоновне по душе. Старушка всплеснула руками и попыталась выйти вперед Даны, радостно предвкушая назревающий славный скандал.

     — Ах ты ж бля… бляндинка! — выдала она, разминая застоявшиеся ругательные мышцы.

     — Рыжая! — отрезала Вика, от злости открывая второй, доселе мирно спавший глаз. — Я рыжая!

     — Я сейчас тебе так скажу, что ты за “бляндинку” еще благодарить будешь! — очень громко и ласково пообещала Соломоновна.

     — Блин, ну теперь и мне интересно послушать! — не удержалась Дана. — Давайте!

     — Давайте-давайте! — прорычала Вика, отплевывая волосы, забравшиеся на лицо и в рот. — Берегитесь, Соломоновна, я тоже молчать не стану!

     — Карр! Карр! Кар-карр! Карр же, мать вашу! — нервно прокричала с балкона Ирина Анатольевна.

     Все замолчали, несколько пристыженные вороной-соседкой. Каждый подумал о своем. Даже ветерок затих, наконец, и седые кудряшки мирно пали на голову пожилой соседки.

     — Это ничего… — заметила Роза Соломоновна, вздыхая. — Это еще нормально! Она хоть не гадит с балкона нам на головы, и то уже хорошо. А то я как вспомню, что война четыре года идет, так диву даюсь, что мы еще не бегаем в перьях по улицам и головами о стенки не бьемся…

     — Да уж… — согласилась Вика.

     Дана тоже кивнула.

     Воспользовавшись перемирием, Роза Соломоновна подобралась поближе к Вике, сунула ей в руки коробочку и объяснила, глядя куда-то в сторону:

     — Ты вот что… Ты, милая, на колоде карт посиди сегодня, а вечером заходи, я тебе на мужика погадаю. Если уж ты сама не справляешься, то уж я помогу, я тут как специалист, дело прынцыпа!

     — Так вы же не гадаете больше… — растерялась Вика. — Страшная клятва же, больше никому и никогда…

     — Ну уж для тебя нарушу свой запрет, раз так все грустно! Пришла вот, значит, доброе дело сделать в кои-то веки, жалко же, нормальная баба пропадает, а тут на тебе: “горгона”, “мегера”! Уж спасибо, милая, спасибо на добром слове…

     Соломоновна сморщила лицо и шмыгнула носом, будто бы твердо вознамерившись заплакать, но, видно, вовремя вспомнила, что слезы у нее закончились еще лет тридцать назад, поэтому только вздохнула горестно и трагически поникла плечами. Вика оценила.

     — Спасибо, конечно. Но вы бы чуть-чуть попозже пришли, я же объясняла уже много раз, ну сплю я в это время, ну не могу я…

     — А если бы на пороге не мы оказались, а сразу прекрасный прынц? — хихикнула Дана. — А тут его прынцесса в таком виде! То есть, простите, “мать драконов”…

     — А про мой вид он бы уже никому ничего не рассказал, — зловеще заметила Вика, запахивая халат поплотнее. — И вас я тоже очень попрошу не распространяться!

     — Ооо, опять двадцать пять, — проворчала Соломоновна. — Видать, не проснулась еще, вредная баба… Короче, вечером заходи, не проспи. Я в другой раз предлагать не буду! И на картах не забудь посидеть, часа два хотя бы, это важно. Особенно… — тут она помолчала немного, оглядывая Вику с головы до ног, и закончила, махнув рукой: — Особенно в твоем случае!

     Делегация добрых гадалок уже удалилась, когда Вика сообразила крикнуть им вслед:

     — А когда приходить-то? В котором часу?

     — К девяти приходи! — проорала Соломоновна из-за угла. — Девять это хорошее время, мое, это будет самое оно!

     Ирина Анатольевна снова сердито каркнула в ответ на шум.

     Запечатанную колоду карт Вика повертела немного в руках (обычная колода, в любом супермаркете есть такая, а впрочем, никто и не ожидал старинных магических карт или таро) и оставила в прихожей на тумбочке. Сон все-таки перебили, испортили сон, а с ним и весь будущий день. Еще и электричества нет, только к восьми вечера обещают, так что и рабочий день весь насмарку, не в телефоне же роман проклятый переводить? И опять затрещит голова после обеда, как дешевый радиоприемник, который силится поймать ясно одну волну, а выходит сразу несколько — и ни одной нормально, шум сплошной, тарабарщина китайская. Опять глотать таблетки одну за другой и кофе чашку за чашкой…

     Настроение испортили — вот что главное! Влезли в интимное, дырки на коленках подглядели, следы от подушки на щеках, язвительных комментариев наговорили, а ведь разве кто-нибудь вообще спросонок выглядит хорошо?

     Мрачные мысли вертелись бы еще долго, без достаточно продолжительного сна Вика становилась довольно неприятной версией себя, но тут прошелестело приятное сообщение от новых клиентов — на счет поступили деньги, аванс! — и настроение сразу улучшилось.

     — Выкуси, дорогой Сереженька, не пропадем и без тебя! — пропела Вика вслух, забираясь под душ. — Без тебя даже лучше!

     И тут же сама себе удивилась: выходит, не сердце ее разбито, а исключительно кошелек пострадал? Выходило, что так. Се­ре­женька прошел навылет, и сердце ее опять не задето, разве что гордость немного, но даже утренний удар по самолюбию от Розы Со­ломоновны был куда ниже пояса и куда ощутимее, чем все козни Сережи.

     После душа Вика долго растиралась банным полотенцем, стоя перед большим зеркалом, украдкой разглядывая себя как бы между делом. Наконец, сообразив, что притворяться тут не перед кем, она подвергла себя дотошному осмотру на предмет женственности и красоты.

     То, что она увидела, ей все еще нравилось. И рыжие кудри, падающие на плечи, и тонкие косточки плеч в сочетании с мягкостью линий, и талия, и бедра. Особенно хороша была грудь, она с возрастом делалась только лучше, и Вике стало искренне обидно — за себя, за грудь и за человечество в целом, — что некому оценить это в достаточной мере.

     — Ну что ж… Если меня самую малость подфотошопить, то выйдет прямо “Венера” Боттичелли! — объявила она, вглядываясь в отражение.

     Пес Маркиз подобрался поближе, сел рядом, заглянул в зазеркалье и, убедившись, что по ту сторону тоже не показывают ничего съедобного, жалобно заскулил.

     — Да, ты прав… Если тебя подфотошопить, тоже выйдет “Венера” Боттичелли, — согласилась Вика, которая продолжала думать о своем. — А все-таки грудь у меня куда красивее твоей, согласись!

     Так бы она и любовалась придирчиво собой, хоть до самого вечера, чем не занятие? В конце концов, ничуть не глупее, чем смотреть футбол, где играют посторонние люди, или рассказывать анекдоты, которые давно всем известны, или воевать с соседней страной, или пялиться напряженно на поплавок удочки в ожидании, что кто-нибудь клюнет, когда в километре отсюда магазин битком набит уже пойманной рыбой. Так бы и любовалась…

     Однако в комнате было не жарко, по-декабрьски не жарко. А грудь женская на холоде выглядит хорошо, но недолго. Сперва она, конечно, подбирается, как боец, выгодно округляется, будто чувствует, что выставлена на обозрение, и пытается показать себя в лучшем свете. Вот эта минута-другая эффектной красоты — самое время, чтобы накрыть грудь горячей рукой, а лучше бы целиком нырнуть в теплую постель и уже там подробно изучать грудь тактильно (так оно и задумано мудрой природой, судя по всему). Передерживать женскую грудь на холоде — частая ошибка нович­ков. Подмерзнув, грудь теряет нежную шелковистость, покрыва­ется крупными гусиными пупырышками, меняет свой естественный нежно-розовый или кремовый цвет на блеклый белый, местами синий, а где-то вверху, надо всем этим угасающим великолепием, еще и зубы начинают мелко стучать от холода, ну совершенно не эротично.

     За неимением горячих мужских рук под рукой Вика укутала свои прелести в пару слоев одежды и большую вязаную кофту. Затем она выгуляла пса, заглянула к доброму весельчаку Георгию на сытную шаурму, заказала несколько новогодних подарков для родных в интернете, оплатила счет за электричество (все-таки время от времени его пока еще включали) и закупила гору собачьей еды. После чего зачем-то зашла в супермаркет и купила красную икру, красную рыбу и дорогущее печенье в красивой жестяной коробке, хотя ничего из этого ей даже не хотелось. Но такова уж подлая особенность денег: стоит только немного ослабить хватку, как они немедля начинают тратить сами себя!

     В магазине кассиры и охранники оживленно обсуждали одессита, который подобрал остатки сбитого дрона, притащил их домой, расковырял — и вытянул оттуда что-то настолько ценное, вы не поверите, что прямо разбогател на глазах! Обсуждали тут же и другого мужика, тоже из Одессы, тоже подбитый дрон подобрал, но только он принялся его расковыривать в гараже, как все взорвалось и ручки-то ему поотрывало! Обе истории были сочтены одинаково поучительными, потому что несли в себе ту особую истину и мораль, которые так ценят в широких народных массах: “Вот оно как бывает, Степаныч…”. Писатели так почти не умеют.

     Все это время колода карт от Соломоновны так и лежала в прихожей. Робкий суеверный позыв попробовать посидеть на них Вика безжалостно подавила.

     А после обеда позвонила тетка из Москвы, сестра матери.

     Говорить с москвичами, пусть даже и с близкой родней, было теперь невероятно странно, как с того света звонили. В прежние войны все общение между гражданами воюющих государств полностью прекращалось, и в этом, как теперь понимала Вика, были свои плюсы: сохранялась хотя бы видимость приличия, а лицемерить и врать не приходилось. Из Москвы в Берлин в 1943 году ро­дичам не писали и не звонили, даже если кому-то вдруг и хоте­лось, ведь сообщение прервано, всё. Конечно, украинцы с россиянами созванивались теперь не посредством телефонной связи, а в ин­тернет-мессенджерах, спасибо великой всемирной сети; впрочем, очень мало кто все еще созванивался с “той стороной”.

     Большинство таких связей — сотни тысяч или даже десятки миллионов человеческих связей, кто подсчитает? — семьи, дружбы, приятные знакомства, романы, контакты коллег по важным проектам и сослуживцев были оборваны в 2022-м. По ту сторону вражеской границы оставались на связи только самые близкие, оторвать которых от себя было никак нельзя: мать, сын, лучший друг, любовь всей жизни, кошачий психолог… Или же такие, как данная тетка, не особо любимая, но всегда любезная, которая интуитивно выработала список запретных тем и соблюдала мораторий.

     Разговоры с теткой давно уже были неживые и больше всего напоминали светский бальный танец на минном поле, ведь каждая из них думала о другой примерно так: бедная женщина, ее просто зомбировали, оболванили пропагандой, это бывает, но кровь не водица, приходится поддерживать связь, а потом уже вся правда выяснится, после войны непременно выяснится, тогда она и прощения попросит, а мы уж ее простим, как не простить-то… а может быть, все она понимает, только сказать боится, их спецслужбы слушают, все слушают, за всеми следят, даже посадить могут за лишнее слово, так что не за чем и поднимать эти темы, нечего подставлять человека, нечего подводить под монастырь…

     Заметим только, что суровая статья за “фейки об армии”, то есть за любую неудобную правду об этой войне, была только в РФ.

     Таким образом, разговоры их вертелись вокруг нескольких безопасных тем, не касающихся идущей войны никоим образом, то есть вокруг погоды и здоровья, и порой Вика задумывалась, что могла бы сэкономить немало времени, если бы просто отсылала тетке по утрам короткое сообщение: “Ветрено. Похолодало. Будет дождь. Голова не болит”. Пожалуй, тогда говорить им было бы и вовсе не о чем, да и глупых, неловких моментов, которые возникали, когда тетка слышала сирену воздушной тревоги или взрывы на том конце и называла это “телефонные помехи”, можно было бы избежать.

     Как ни странно, в этот раз тетка пришла не с погодной сводкой по Московской области и не с жалобами на подскочившее давление, а с горячими новостями. Ее сын, гордый носитель всех талантов на свете, какие только сумела выдумать мать, опозорил семью, разбил материнское сердце вдребезги, и теперь она, убитая горем, с азартом делилась подробностями падения, на ходу измышляя страшные кары.

     Вика видела этого парня еще маленьким мальчиком, таким он и оставался в ее памяти до сих пор, поэтому ее не столько поразила новость о том, что он вылетел из университета, как сам факт того, что он туда поступил. Она помнила его рыжим, веснушчатым, загорелым после летнего отдыха в Одессе, но с возрастом волосы вполне могли стать просто русыми, детские веснушки могли повывестись, а от одесского загара не осталось следа и подавно…

     Сколько же ему лет сейчас? Да, девятнадцать, самое время вылететь из универа, раз уж успел поступить. Что она помнила отчетливо, так это свою неприязнь к тетке — как раз из-за методов воспитания мальчишки. Из него железной рукой растили идеального мальчика, того самого “сына маминой подруги”, которого ставят в пример всем прочим детям, потому что у несчастного нет ни друзей, ни развлечений, ни детства. Кажется, ему еще с колыбели планировали карьеру блестящего юриста. Значит, сорвался-таки с родительского крючка. Прогулял, завалил сессию, вылетел… Ну и молодец! Наконец показал характер!

     — …пить алкоголь, ты представляешь?! Мальчик начал пи-ить! — протянула тетка так сварливо, что Вике тоже захотелось немедленно выпить.

     Тетка жаловалась уже минут десять. Фонтан ее страданий работал по принципу городского декоративного, то есть не иссякал, потому как гонял одну и ту же страдающую воду по кругу.

     “Раз уж я все равно тут застряла…” — подумала Вика, снова задумываясь о своем.

     Она вышла в прихожую, схватила свободной рукой колоду карт от Соломоновны, плюхнулась на мягкий пуфик и быстро сунула карты себе под зад. Хуже точно не будет, а Соломоновна хит­рая, по глазам догадается, что она не сидела на картах, и еще откажется, и будет жаль… будет жаль упустить дармовой аттракцион, да-да, только и всего!

     — …мужу говорю, что не восстанавливать его надо в университете, а в армию! Пусть послужит! Вот это ему мозги прочистит! — сказала в этот момент тетка.

     — Стоп! Какая армия?! Вы с ума сошли?! — Вика даже подскочила, забыв про карты, и заметалась по квартире.

     — Послужит немного, а потом уже учеба, раз сразу ему учиться неохота, — важно уточнила тетка.

     — Вы, тетя Клава, попухли совсем?! Вы меня извините за выражение, конечно… Нет, вы меня не извиняйте, можете обижаться, вы просто ответьте: у вас уже не один сын, у вас их два десятка народилось, вам одного потерять не жалко?! Вы про войну слышали, тетя Клава?

     — Так на срочную же службу… — обычно осторожная тетка тут так растерялась, что даже не сразу сообразила сделать вид, будто вместо слова “война” услышала помехи. — Срочников-то на войну не берут…

     — Ах, не берут?! Ой ли?! Мне вам порассказать, как хорошо этих мальчишек на вашу войну не берут, что они обратно домой в мешках едут? Порассказать? Или сами там поинтересуетесь, наконец?..

     Повисла долгая пауза, в которой слышно было только частое тяжелое дыхание матери с разбитым сердцем, то есть с разбитыми планами на чужое будущее: кхы… кхы… кхы…

     Вике почему-то живо представилось, что у московской родственницы язык сейчас свисает из пасти по-собачьи, длинный, как галстук, и пенная слюна течет по материнским клыкам.

     — Надеюсь, вам там плохо не стало, — буркнула Вика. — А вы тут вообще? Ау!

     — … Да? Да! Алло! До чего же неприятные помехи, — собралась тетка с силами. — Связь такая плохая стала, я тебя прямо через слово понимаю!

     Вика не удержалась и холодно съязвила:

     — Оно и видно.

     — …Да, Викусь, так вот погода у нас нормальная, стабильная, но давление у меня почему-то все равно скачет, особенно, знаешь, когда поем плотно…

     Фонтан вернулся в дежурный рабочий режим. Вика вырвала из слюнявой пасти пса Маркиза карточную колоду, которую он успел стянуть с пуфа, протерла колоду салфеткой и снова села на карты. Зачем тратить время просто без смысла, когда можно тратить его в два раза более бессмысленно?

     Псу она погрозила кулаком и прошептала:

     — Вот тебе-то вторая половинка зачем, а? Тебе и так любая сука сгодится! Смотри, если испортил мне гадание своими слюнями, три дня без прогулки сидеть будешь…

     Пес насмешливо поворчал в ответ.

     — Да знаю, знаю, — отмахнулась Вика. — Убирать тогда за тобой мне, так что только мне же хуже и будет.

     Покончив с теткой, Вика глянула на время: выходило, что на картах уже просижено минут тридцать, хотя это и не важно совершенно, ерунда это все, конечно же, да-да. Нет, роскошные графы не выскакивали из карточных колод старухи, как кролики из шляпы, таких графов даже в лучших женских романах было прискорбно мало, такими не разбрасываются. И кстати о графах, мелькнула дельная мысль…

     Краткий поиск в сети принес доказательства ее правоты: писательница, выдумавшая роскошного графа, разбрасываться подобным персонажем тоже не стала. Щедрой рукой писательница выделила графу отдельную жилплощадь в виде романа “Порочный граф”, со своим отдельным графским замком с видом на озеро и дву­спальной любовной историей. Справедливо рассудив, что невинные девицы вроде той, что досталась юному барону, такому графу на один зуб, авторша свела его сиятельство с загадочной вдовой. То есть вдову авторская рука подбросила на порог замка, а уж схо­дить­ся им предстояло самим, постепенно, на пятистах страницах.

     Для того чтобы четыре часа пролетели незаметно, будто и не было их, понадобилось совсем немного: одна Вика, один роман про графа, мгновенно скачанный на телефон, и несколько крупных яблок неопределенного сорта. Роман увлек ее с такой неистовой порочной силой, что она так и осталась сидеть в прихожей, на пуфе, на колоде карт, с изрядно онемевшими от неудобной позы ногами, просто позабыв перебраться в комнату, на более удобный диван.

     Во всяком случае, именно так она объяснила бы произошедшее, доведись ей давать показания в суде.

     Даже появление долгожданного электричества (в кои-то веки — точно по графику) Вика отметила лишь машинальным кивком головы: ааа, свет… ну, проходи там, располагайся…

     В половине девятого вечера она случайно бросила взгляд на часы, ужаснулась, в панике пометалась немного по квартире (женщин порой успокаивает такое беспорядочное движение), потом собралась с мыслями, отыскала в шкафу нарядную торбу, швырнула в нее внезапно пригодившуюся красную рыбу вместе с красной икрой и дорогущее печенье в круглой жестяной коробке — и выскочила из дому.

     Через минуту она вернулась, произнесла несколько неприличных слов, вытащила из пасти пса Маркиза обслюнявленную колоду, бросила ее в ту же нарядную торбу на плече и снова ушла. В этот раз уже надолго, пес подтвердит.

8.

Чисто технически гадать умели многие женщины, да почти все. Это не требовало ни сверхъестественного таланта, ни особой инженерной квалификации. Любая могла выложить карты на стол в положенном порядке, наморщить лоб и ткнуть пальцем в пиковую десятку:

     — Ой, вижу, страстная надежда твоя исполнится… или заболеешь от страсти. Хотя тут и казенный дом рядом… Может, чиновника любишь или мента, не? Ну тогда, видно, в тюрьме тебя ждет любовь, вот ведь чего только не бывает!

     Чтобы запомнить, что мелкие бубновые карты означают деньги и новости, а трефовые — работу и хлопоты (или наоборот?), много ума не надо. Посему хорошими гадалками считались те, которые умели хотя бы устроить интересное представление из самого процесса, а заодно напророчить будущее женщины так туманно, чтобы вселить в ее сердце умеренную надежду без четких очертаний.

     Хорошей гадалкой слыла, к примеру, Елена, потому что к традиционному толкованию карт она подмешивала свои любимые штучки про карму, подспудно внушая субъекту гадания легкий оптимизм и тягу к добрым поступкам, а ведь хорошо настроенная женщина всегда звучит для мужчины привлекательнее, чем сердито визжащая, на этот счет их музыкальный слух весьма тонок. Ходили гадать и к тете Кате, которая разбиралась в людях, точно читала выражения лиц и всегда говорила именно то, что хотели услышать. Будущее обе они тоже временами угадывали.

     Но лучшей гадалкой была Роза Соломоновна. Хотя бы потому, что предсказание будущего само по себе она считала делом бесполезным: ну какой смысл заранее узнавать судьбу, если и так все увидишь в свое время? Судьба-то твоя, никто ее не украдет, будь спокоен. Редкой, уникальной, единственной в своем роде гадалкой Соломоновна стала потому, что древнее благородное искусство гадания она хитро сплела с искусством мухлежа (возможно, еще более древним и благородным).

     Конечно, мухлевать при гадании умеет каждая уважающая себя гадалка, особенно в тех случаях, когда это ее основная профессия. Но если обычная, рядовая гадалка мухлевала с картами и клиентами, то Роза Соломоновна мухлевала с самой судьбой.

     — Ну что там? Что? Есть соперница? Есть у мужа кто-то на стороне? — жалобно вопрошала очередная несчастная, напросившаяся на прием к искусной прорицательнице, не выдерживая долгого молчания.

     — Есть, как же ей не быть! — кивала Соломоновна, выкладывая карты. — Вот лежит, прямо под носом у тебя, бубновая-бесстыжая, молодая-горячая, аж завидно…

     — Господи… И что? Это серьезно? Уйдет он к ней?

     — Уйдет, точно уйдет! Как ему не уйти? К такой и я бы ушла, эх, хороша бубновая! — причмокивала старушка леденцом. — Да только твой лысик ей обрыднет через месяц, бросит она его, обратно он еще прибежит. А ты баба вредная, обратно не возьмешь.

     — Не возьму? — удивлялась несчастная. — Да как же не возьму?! Я же его люблю! Я же его так сильно люблю, жить не могу!

     — Вот потому и не возьмешь, — соглашалась Соломоновна. — Перегорит молоко, загорчит. И не сойдетесь, и не разойдетесь до конца, так и будете кругами ходить до самой смерти, а будет эта смерть в…

     — Ой, вот про это вообще не надо! — взвизгивала несчастная. — И знать не хочу!

     — Ну и не надо, и правильно, — одобряла Соломоновна. — Да и не будет этого. Вот мы сейчас тут подправим, сюда вот ей бубнового парня подбросим, пусть отвлечется молодуха наша на сверстника, а твоему мужику хлопот подкинем по работе, беду небольшую, посильную, а тут и твое мягкое плечо рядом, поддержишь его, пусть ценит семью… Ну все, готово! Лысик твой — твой! И не благодари. Уж я бы за такого не благодарила…

     Немало женских глоток в Одессе издали горестный стон, когда в 2022-м Соломоновна вдруг наотрез отказалась гадать, не только сейчас, но и вообще, навеки.

     — Хватит, догадались уже, довертелись… — мрачно объявила она. — Доигрались до большой войны! А ведь не было войны в раскладах, не должно было быть, никак не складывалась. Докрутили ручку судьбы, треснуло что-то в колесе… поломали! Все карты спутали, и я первая виноватая, я…

     В такой момент самое время появиться дипломированному психологу, чтобы важно пояснить: так уж устроена наша психика; ну не можем мы спокойно принять тот факт, что плохие вещи в мире просто случаются, независимо от наших желаний и вопреки усилиям; кто-нибудь непременно должен быть виноват, и чем больше виноватых, тем лучше; спокойнее всего порядочному человеку становится, когда он уверует, что сам во всем виноват, особенно в глобальных конфликтах, катаклизмах и пандемиях, ведь тогда хоть и досадно за ошибки, но зато приятно тешит осознание, что многое в мире зависит от тебя.

     Примеров такой классической психологической обороны в Украине находилось немало, во время войны этим занялись буквально все. Виновных искали даже с куда большим азартом, чем шпионов и дезертиров. Русскоязычных обвиняли в том, что война началась из-за них, ведь Путин же честно-честно сказал, что пришел освободить и защитить всех, кто говорит по-русски. Украинских националистов винили за излишний национализм — ведь спровоцировали Путина своими вышиванками и цитатами из Тараса Шевченко, а так бы он, может, и не напал бы! Сторонников Зеленского винили за то, что выбрали в президенты страны “клоуна” и таким образом показали врагу нашу слабость. Противников Зеленского клеймили как просоветских динозавров, тоскующих по прошлому и сильной руке лидера, то есть опять же — по Путину с его “братским народом”, наверняка ведь из-за них чуткие “братья” теперь так упорно взялись душить нас в объятиях!

     Если какому хорошему россиянину казалось, что украинцы говорят о нем недостаточно хорошо, ему следовало бы для сравнения ознакомиться с тем, что они говорят друг о друге. Вот уж где воистину не щадили даже святое!

     Кто не винил других, потому что был человеком иного склада, тот бил в грудь себя: это я, братцы, я! Я смолчал, я проглядел, я не так говорил, не так голосовал, не так думал, не так чувствовал, жил и дышал не тем, фильмы смотрел не те! Даже муж тети Кати, бывший честный труженик, а ныне доброволец на фронте, трижды награжденный герой войны, к которому вообще не могло быть никаких претензий, — и тот, выпив однажды лишнего в одном из редких отпусков, едва не заплакал, признаваясь:

     — А ведь из-за меня это все! Хотел же работу сменить, надоело одно и то же на стройке двадцать лет подряд. Хочу, говорю, работу другую, совсем другую какую-то! Чтобы путешествовать, но недалеко, по стране чтобы. И чтоб платили вовремя и много. И чтобы Катруся моя гордилась… Хоть трава не расти, хоть мир провались, а подайте мне такую работу! И вот на тебе, получилось, все как просил…

     Вика тогда только посмеялась и заметила иронично, что послевоенным историкам будет теперь несложно составить для учебников раздел “Причины и движущие силы украинско-российской войны”, достаточно будет написать: “Дядя Коля из Одессы”. Но на этом общем фоне Роза Соломоновна имела ничуть не меньше оснований сказать покаянно “Это все я!”, чем остальные попус­ту кающиеся. А может, и больше. И тем загадочнее выглядело ее предложение погадать Вике после долгих лет в завязке.

     Сразу вслед за Викой в квартиру Соломоновны проскользнула Елена под невинным предлогом — занять два яйца, что-то срочно пирожков с яйцом и зеленью захотелось! — да так и осталась. Тетя Катя просто явилась, как и всегда, будто соткалась из воздуха сразу на стуле, облокотившись красивыми полными руками на стол, а Дана уже ошивалась у старушки. Кухня оказалась заполнена женщинами, плотным чувством радостного предвкушения и внезапным запахом жареного лука.

     Викины подношения в нарядной торбе Соломоновна приняла милостиво, икру спрятала в холодильник, остальное выставила на стол со словами “на потом, к чаю”. Колоду карт повертела в руках с подозрением, уточнила:

     — Ты ее жевала, что ли? Не жевать надо было, а сидеть.

     — Уронила по дороге, — соврала Вика торопливо.

     — И?..

     — И подняла. Потом еще раз уронила, наступила… Торопилась очень! К вам.

     — Ну ладно, — кивнула Соломоновна. — Садись там, в дальний угол, напротив меня. Ты, Катя, слева энергетику уравновешивай, а ты, Даночка, справа, вот так. А ты, Леночка… иди-ка ты отсюда.

     — Как, совсем? — обиделась Елена, трогательно прижимая к груди два одолженных яйца.

     — Ну можешь не совсем. Возьми в коридоре листочек, там есть, ручку возьми, сядь подальше и карму записывай, что ли… Только не жги бумагу! Завоняешь квартиру…

     — Не любите вы меня, — вздохнула Елена.

     — Ну почему же? — Соломоновна надолго задумалась, уставилась в пол, пожевала губами, будто перебирая весь наличный арсенал чувств, и уточнила: — Люблю. Точно люблю. Просто не так, как тебе хочется. Так что ступай и чисть карму, только шапку сними, зачем в шапке по дому швендяешь?

     — Да что вы издеваетесь? Я шапку еще при входе сняла. И я не хочу, я сегодня уже чистила карму! — заныла Елена.

     — Тогда картошку чисть, — легко согласилась Соломоновна. — Вон возле раковины два кило в пакете, нож и кастрюля рядом. Развлекайся.

     А затем она тут же, без лишних пасов руками и магических бормотаний, распаковала колоду, перетасовала и с самым будничным видом быстро раскидала на столе половину карт на несколько кучек. Следующие карты она выкладывала уже медленнее, подолгу всматриваясь в некоторые из них, особенно в нарисованные лица королей, дам и валетов.

     Гадала Соломоновна стоя, нависая над столом и сурово глядя в расклады, как боевой генерал — в карты местности перед наступлением. Гадала Соломоновна в основном молча, ничуть не стараясь развлечь того, чья судьба решалась на этом столе. Разве что время от времени она бормотала нечто невразумительное, например:

     — Так-так… Тик-так-так… Так, да не так! А мы тебя вот эдак!

     Гадала Соломоновна долго, время от времени сгребая все карты со столы, перетасовывая их и начиная все заново, так что Елена успела почистить все два килограмма картошки и тихо подползти, не отрывая зада от табурета, поближе к столу. Тикали большие настенные часы. Тихо шуршали карты. Чуть слышно постукивал леденец о вставные зубы. Жужжали сообщениями телефоны в беззвучном режиме.

     — Ничего не понимаю! — призналась, наконец, Роза Со­ло­мо­нов­на, в очередной раз собирая все карты в кучу. — Или я форму растеряла совсем, или с тобой что-то не так… На тебе сглаза нету? Проклятие родовое, а? Ничего не ладится у тебя по части мужчин, ну что ты будешь делать, прямо безнадежный случай! Может, ты мужененавистница в душе? Или ты по женской части? Тогда ж по-другому раскладывать и понимать надо!

     Тут Вике стало чрезвычайно обидно. Одно дело — согласиться на цирковой балаган, в который не веришь, чтобы развлечься немного с подругами и послушать что-нибудь приятное, но тут выходило совсем другое дело! Однако незадачливая гадалка сама была так искренне огорчена, что Вика удержалась, смолчала, только отрицательно покачала головой: сглаза и проклятия нету, женщинами не интересуюсь, нет.

     — А может, карма плохая? — с надеждой прошелестел голос с табурета. — Может, злодеяние ужасное в прошлом? А вот тогда нужно взять листочек и все дурные мысли…

     — Ты там чисть картошку молча! — прикрикнула Соломоновна.

     — А я уже. Почистила.

     — Тогда режь. Как на варку режь. Лезет со своими листочками… Прошлый век! Теперь люди все свои дурные мысли не на листочках, а в Фисбуке каком-нибудь прямо в комментариях пишут.

     — Это не то, — влезла Дана. — Для кармы этот плохой листочек потом сжечь надо.

     — То-то и оно. Жаль, Фисбук ваш никак не сожжешь! А ты, Вика, о чем вообще думала, пока я карты раскидывала? Только правду говори, не юли!

     — Про халву думала, — честно призналась Вика. — Очень вдруг халвы захотелось, с орешками. Потом про стирку думала, надо стирку в машинку загрузить, пока свет дали… И про Адриано Челен­та­но думала. В смысле, он живой вообще или уже умер? Немолодой же дядька, а жалко, если умер… А, и про картошку вашу думала! Хороший картофель, в декабре, а не мерзлый, где брали такой?

     Соломоновна кивала головой на каждую деталь этой исповеди, осуждающе заламывая брови:

     — Ага. Ага. Ага. Типичный бардак в голове! Напомни, мы тебе разве на Челентано гадаем? Или на халву? Насколько я помню, так нет. Про мужика будущего думай, про то, какой он должен быть, его представляй! Ну, поехали…

     Никто из знакомых мужчин на ум не приходил, а образ идеального незнакомца никак не вырисовывался, поэтому Вика наморщила лоб и принялась представлять себе порочного графа из романа. Это, во всяком случае, было приятно.

     Соломоновна же снова взялась за дело, замелькали карты в маленьких сухих пальцах, захрустел очередной леденец, и в этот раз процесс, кажется, пошел почти как надо.

     — А мы тебя вот так… А мы на это вот так! И вот так походим! А н-на тебе! — все веселее выкрикивала старушка, приплясывая возле стола, будто уже и не гадала, и не скрыто мухлевала, а нагло играла с судьбой в “дурака”, причем явно выигрывала.

     Потом карты в ее руках вдруг кончились, и тогда Соломоновна, слегка покачиваясь, как пьяный кленовый лист на ветру, мягко опустилась на стул.

     — Всё, — с облегчением выдохнула она. — Сделано. Все будет. Теперь жди.

     — Ой, девочки, а я прямо чувствую! — тут же подтвердила Еле­на. — Прямо в воздухе поменялось что-то, энергия прямо жужжит, слышите?!

     — Жужжишь тут только ты, Леночка, — беззлобно отозвалась Соломоновна. — Хотя теперь-то, когда я так хорошо все сделала, можем и пожужжать немного под чаек…

     “Конечно, было бы куда эффектнее, если бы нагаданный мужчина появлялся тут же, хоть бы и не из воздуха, а просто входил в помещение как бы случайно. Возможно, тогда и я бы во что-то из этого поверила…” — подумала про себя Вика.

     — Тихо! — закричала вдруг тетя Катя. — Это телефон мой жужжит! А где же он, где же я его, дура, бросила… Да где же он, проклятый? Да вот же… Ой, ой, девочки, муж звонит… Ой, что-то случилось, чует мое сердце, точно случилось…

     Тетя Катя всколыхнулась всем телом, метнулась грациозно в ко­ридор, затем во двор, и вскоре где-то под окном замурлыкала ласково:

     — Да?.. Да, мой хороший! Да, удобно, да для тебя я всегда тут! Да, слушаю…

     Звонил дядя Коля почти каждый день, если была такая возможность, чаще в мессенджерах, чем по мобильной связи (по понятным причинам секретности, геолокации и тому подобного), и пред­почитал видео-звонки, чтобы по ходу разговора вволю разглядывать свою красавицу-жену. Временами эти звонки заставали тетю Катю во дворе или на кухне у Соломоновны, и тогда соседи тоже заглядывали ей через плечо, махали руками и передавали приветы.

     Дронов на фронте становилось больше с каждым днем. Большие и малые, они летали стаями, как рукотворные комары, забиваясь во все доступные щели. В ответ украинская армия все плотнее закапывалась в землю, бойцы на передовой часто месяцами не высовывали носа наружу, отбиваясь от дронов — дронами, и солдатские блиндажи все больше походили на хорошо замаскированные норы. Изнутри такие норы часто обшивали утеплителем, который выглядел точно, как серебристо-серая обшивка корабля из космооперы. И когда дядя Коля махал рукой на фоне всего этого серебристо-металлического, в полумраке и тесноте, с яркими бликами от красных мигающих лампочек и фонариков, он был настолько похож на космонавта, что даже удивляло невольно, почему он не парит в невесомости, а валяется в спальнике на лежанке из грубых досок.

     Дома он тоже теперь бывал редко, как космонавт. В первый год тетя Катя еще усердно молилась, чтобы отпуск давали почаще, но отпуск получился только после опасного ранения, и она сделала выводы. Теперь тетя Катя молилась проще, не докучая Всевышнему лишними подробностями: “Отче наш! Да святится имя Твое, да прийдет царствие Твое, да будет воля Твоя, да будет мой Коля жив и здоров и не в плену, на земле и на небе! Хлеб насущный дай, Господи, ему и побратимам, а мы уж тут справимся сами, не пропадем!”. Текст был хотя и не совсем канонический, но искренний, и пока эта молитва действовала.

     И все же тетя Катя жила теперь в постоянном ужасе, хотя от частого употребления ужас ее изрядно поистрепался, выцвел и маячил теперь на заднем фоне жизни, как старый ковер. Чтобы освежить узор, время от времени воображение подбрасывало новые интересные страхи. Например, в последние несколько месяцев ей стало явно недостаточно бояться, что муж не позвонит вовремя (то есть погибнет или пропадет без вести). И тетя Катя начала бояться снимать трубку, когда он звонил.

     — А вдруг он звонит попрощаться? — предполагала она вздрагивающим голосом. — Вдруг зажали их там, выбраться уже никак, и он звонит мне в последнюю минуту: прощай, Катруся, любил я тебя, а ты скажи что-нибудь хорошее напоследок, бо у меня ж тут последний патрон… А вдруг и не он звонит?! Вдруг он уже лежит там рядом, в крови… с телефоном в руках лежит, не успел позвонить… а какой-то подонок вражий берет его телефон и звонит мне, чтобы поиздеваться еще, покуражиться!

     Страх этот распространился и на сообщения, приходящие от дя­ди Коли, особенно если на экране вдруг появлялась иконка “Загрузка фотографии”. Ведь ничто не мешало подлому вражескому психопату сделать пару снимков бездыханного тела дяди Коли и отослать, издевательски хохоча, по тому номеру, который был подписан “Жена, любимая”… У любого страха, как известно, глаза велики, но глаза ее страха были еще и фасеточными, как у мухи, и видели целую мозаику ужаснейших вероятностей одновременно.

     Впрочем, в этот раз ничего подобного снова не произошло. Новости оказались хоть и ошеломительными, но определенно хорошими.

     — Коле отпуск дают! — выдохнула тетя Катя, вернувшись; выражение ее лица было и счастливым, и предельно растерянным, как у человека, который сорвал главный приз в лотерее, хотя билета не покупал. — Представляете, отпуск дают! А ведь из блиндажа уже месяц не выходили, а вдруг на тебе, целый отпуск…

     — Ну так хорошо же, — отозвалась Соломоновна. — Поздравляю, Катя! Увидишь скоро своего, хорошо же?

     — Хорошо, но только… странно даже. Не дают же отпусков, людей же не хватает. А он говорит, что даже без ранения, так с чего отпуск? Как-то не верится мне, уж слишком хорошо. И так вдруг, внезапно… Это вот прямо как в пятидесятых годах было, когда начали вдруг давать…

     — Ты в эти экскурсы не уходи, — перебила Соломоновна. — Возвращайся в сегодня! Может, он подвиг там какой-нибудь совершил, а отпуск в награду дали?

     — Да кто там отмечает те подвиги? У них до вечера дожить — уже подвиг, ужас сплошной…

     — Я про это большую статью недавно читала, — вклинилась Дана. — Не про подвиги, а про отпуска. Военные большой скандал устроили, что они годами без отпусков воюют. Там еще журналисты подключились, блогеры, пара волонтеров очень шумных, так что все это обсуждение до Киева докатилось и главнокомандующему пришлось лично реагировать. В итоге дали приказ всем хотя бы по две недели отпуска отгулять, независимо от наличия подвигов.

     — Точно! — отозвалась тетя Катя. — На две недели едет!

     Тут отозвалась и Вика:

     — Я за вас так рада! Это же счастье, что муж домой едет, еще и неожиданное счастье…

     — Счастье? — хмыкнула тетя Катя раздраженно. — Кому счастье, а кому всю хату отдраить до блеска, мясного навертеть, сладкого напечь да готовиться нервничать всю дорогу, пока он из своих блиндажей до ближайшего мирного села доберется! А потом еще дорога… Вдруг авария? Вдруг ракета шальная догонит? Это ж по закону подлости обязательно в последний момент что-нибудь ужасное… Эх, разве от этих мужиков вообще счастье бывает? Одни нервы! Вот и в тридцатых годах, помню, как начали…

     Да, тетя Катя была из той породы людей, которые просто не переваривают счастье в чистом виде, поэтому непременно сдабривают его порцией желчи и кислого ворчания.

     Ее горькие наблюдения о мужчинах тут же проиллюстрировал наглядно супруг Елены. Густой бас откуда-то из-за окна прозвучал точно с теми же металлическими интонациями, с какими из громкоговорителей доносилось официальное “Громадяни! Увага! Повітряна тривога! Пройдіть негайно в найближче укриття!”. Вот только скомандовал он другое:

     — Елена! Дорогая! Имей совесть! Ступай немедленно домой!

     Он и сам проник в кухню Соломоновны вслед за своим голосом — длинный и худой, но с изрядно увеличившимся животом, похожий на косую свечу, у которой с одной стороны натекло и застыло большое “пузо” из воска. Потрясая долгой всклокоченной бородой с проседью (сейчас многие отпускали такую бороденку, потому что внешне это заметно старило и помогало избегать вручения повестки на улице), он быстро закивал и закрутил головой, что могло выражать как радость от встречи, так и нервный тик от безвылазного сидения дома.

     — Ага! Весь девичник в сборе, как я вижу! А вот я вам сейчас хохму одну расскажу, животы надорвете! Свежая хохма!

     Напрасно Елена процедила сквозь зубы: “Не надо”.

     — Значит, сплю я себе ночью спокойно, нервы у меня железные, ну вы знаете. Ну гудит там что-то, ну сбивают, ну и не просыпаться же из-за херни? А эта, значит, носится по квартире, как беременная курица, квохчет. Еще и в туалет ей приспичило, как обычно. Тут затихло все, побежала она в туалет, садится, значит, дверь не запирает, чтобы выскочить быстро, когда что-то бабахнет. И мне кричит: ты предупреди, если что летит, а то страшно очень! Сидит, значит, делает свое дело на унитазе, глаза прикрыла от натуги. А я на цыпочках так тихонько подкрался и как крикну: “Бабах!”. Ой, я не могу, как она выпрыгнула! Как бежала, как труселя на ходу подтягивала…

     Елена смотрела куда-то в сторону, на цветок на обоях, а подруги — куда угодно, лишь бы не на нее. Соломоновна с интересом смотрела на говорливого мужа. Дождавшись конца истории, она сказала вежливо, без особой эмоции в голосе:

     — Вон пошел. Вон в ту дверь. Вон отсюда. И быстро. Нет, погоди, я еще скажу: и чтобы я тебя больше не видела.

     — Не беспокойтесь! С таким хамством, Соломоновна, я к вам больше и не приду, — явно обиделся муж.

     — Не, ты не понял. Чтобы я тебя больше не видела, говорю. Не у меня дома, а во дворе чтобы больше не видела.

     — Что же мне, что ли, во двор из дому не выходить?!

     — Со двора на улицу не выходишь же? Вот и во двор не ходи. Увижу — лично сдам тебя в ближайший военкомат, будешь на фронте свои железные нервы показывать. А откупишься от них, я на тебя заявление накатаю, что ты координаты военных объектов врагу сливаешь. Уж я сделаю так, чтобы я тебя больше не видела, не сомневайся. Брысь!

     — Спасибо, — с чувством сказала Елена, когда входная дверь раздраженно захлопнулась. — Не ожидала… Спасибо.

     Старушка улыбнулась хищно, по-пиратски, и заметила ворчливо:

     — Ну вот, а ты еще говоришь, что я тебя не люблю! Люблю же, как родную люблю! Как родную руку… нет, все-таки — как ногу… Вот ноги же тоже подводят уже, ноги не те, а люблю их!

     На этом месте мог бы, пожалуй, произойти еще один трогательный и забавный диалог, достойный внимания. Могло бы случиться запланированное чаепитие с печеньем из жестяной коробки. Мог бы даже начаться поток откровений, житейских историй и тех сме­лых скабрезных шуточек, которые женщины отпускают только в своих женских компаниях. Наверняка дошло бы и до вишневой на­стойки, или до смородиновой… Неплохой мог бы получиться ве­черок. Но заныла, загудела тревога, посыпались сообщения: дроны, много дронов, еще больше дронов, необычайно много их, то ли десятки, то ли уже сотни. И все засобирались по домам.

9.

Соломоновна, уже прощаясь со всеми женщинами на пороге, вдруг объявила торжественно:

     — Сегодня ночью я, кажется, умру. Что-то чувствую. Если умру, то уж вы, девочки, не удивляйтесь! Ну, что стали? Расходимся!

     Как правило, люди любят, чтобы с тем, что они говорят вслух, соглашались вплоть до мелочей, и любое несогласие раздражает. Даже если скажешь просто так: “Ох-хо-хо! А время-то бежит, уже половина четвертого”, а докучливый собеседник возразит: “Да, но нет, не совсем, только 15:24”, то и от такой ерунды неприятно, что уже говорить о серьезных разногласиях. И все же некоторые вещи мы произносим вслух исключительно с тайной надеждой, что нам категорически возразят. Так старый начальник произносит: “Эх, пора бы мне уже на покой…”, подозрительно косясь на молодых амбициозных заместителей, а немолодая жена вздыхает: “Как я изменилась, на свадебных фотографиях меня уже и не узнать!”, косясь на супруга. В таких случаях надо именно возразить, и чем быстрее, тем лучше, аргументов можете не жалеть.

     Но Соломоновна в эти игры не играла. С ней следовало соглашаться всегда и во всем, особенно в вопросах жизни, смерти и кулинарных рецептов. Какой-нибудь другой, обычной старушке тут следовало бы возразить:

     — Что же вы такое говорите?! Нет, нет, проживете еще до ста двадцати!

     Но Соломоновна ожидала услышать другое: “Как вы это делаете? Это сверхъестественно!”, “Поражаюсь вашей смелости смот­реть смерти в лицо и знать точный час!”, “Очень жаль, нам будет вас так недоставать…”. Это она и услышала. В основном. Потому что Елена не удержалась и уточнила испуганно:

     — А смерть только вас коснется?.. Я в том смысле, что может быть инфаркт, и тогда это ваш личный инфаркт, но может же быть и от взрыва… Вот если бы вы уточнили, я бы в убежище с детьми на ночь пошла, тут очень важны подробности!

     — Вот за это я тебя и… — Соломоновна сделала внушительную паузу, — …и люблю. Но не так, как ты хочешь. Всё, не толпимся, расходимся!

     Этой ночью дронов на город летело особенно много. За окнами гудели “выходы”, то есть вылеты ракет противовоздушной обороны, грохотали сбития и “приходы”, то есть взрывы вражеских дронов на земле. За окнами трещали пулеметные очереди и одиночные выстрелы. Канонада не стихала, только периодически приближалась и удалялась, чтобы затем снова приблизиться.

     Лет пять назад подобные звуки среди ночи вызвали бы настоя­щий шок, шквал звонков в полицию и во все прочие городские службы. Теперь это стало рутиной и вызывало разве что усталое ворчание. Одни наловчились даже не просыпаться, другие выпивали снотворное, чтобы уснуть, а те, кто не спали, лениво торговались с судьбой: так нам уже идти в бомбоубежище — или таки пока еще нет?..

     Многие утверждали, что самое страшное во время войны — это чувство бессилия и беспомощности. Но в такие ночи, как эта, порой накатывало куда более тягостное чувство: ощущение полной бессмысленности.

     Днем еще можно было хвататься за поручни аналитики, подкрепляться комментариями особо ярых патриотов, пристегиваться ремнями исторической необходимости, закономерности, назрелости военного конфликта, его перезрелости и что там еще… Ощущать величие момента, героический подвиг украинского народа, тешить себя победой демократии над тиранией, изучать статистику потерь врага, мечтать о справедливом возмез­дии, которое непременно наступит. Однако такая ночь частенько отправляла человека в одинокое свободное падение отсутствия смысла.

     “Вот пришли какие-то люди, которые нас даже не знают, не видели нас никогда и не увидят… пришли убивать нас зачем-то… а вот зачем? — зудела мысль. — Ну ладно, не пришли, а прилетели. Да и не сами прилетели, а прислали вместо себя дроны с ракетами, авиабомбы, но это все мелочи. Вот есть незнакомые люди, которые не спят ночами, чтобы не давать спать нам, и сами готовы гибнуть, лишь бы нашего народу накрошить побольше, а зачем? Зачем вот все это?”.

     И никакая геополитика со всей мировой экономикой не могли ответить живому человеку на простой вопрос: зачем мне умирать? Вот мне завтра на работу надо идти, отчет квартальный доделывать, в среду кота на прививку к ветеринару, в пятницу вещи забирать из химчистки… А меня убивать собрались этой ночью, или следующей ночью, или не меня, а соседа… Зачем?

     Очень тяжко, когда что-то настолько масштабное и гнусное происходит без смысла. Иной раз невольно примешься выискивать осмысленность хотя бы в частном. Так, однажды всю ночь Вика напряженно размышляла, что хуже: когда дрон выбивает в доме этаж или секцию и гибнет целая семья разом — или когда кто-нибудь все-таки выживает? Погибшая семья, вся, враз, целиком, в новостях всегда выглядит трагичнее, и народ нервно, с последней надеждой следит за поиском выживших, пока разбирают завалы. Но ни отец, застывший над маленькими детскими гробами, ни жена, рыдающая над гробом мужа, не выглядели как вариант “лучше”, и от мыслей обо всем этом можно было разве что сойти с ума чуть быстрее, чем остальные.

     Зачем?

     Лучшим ответом на вопрос неизменно оказывалась ненависть. Просто они, в России, нас ненавидят. Почему? Просто за то, кто мы есть. Изменить ничего нельзя. А что теперь с этим делать? А просто ненавидеть в ответ. И убивать, как можно больше, ведь чем больше мы — их, тем меньше они — нас. Ненависть не ломала голову зря и легко отвечала на все вопросы.

     Но тема с благородной ненавистью, хотя она и работала безотказно, вызывала у Вики интуитивную неприязнь. Это средство напоминало историю с людьми, которые намеренно заражались в модных клиниках специально обученными глистами для похудения. Вроде бы и реально помогало держать форму, а все-таки в человеке жило что-то постороннее, чего там быть не должно бы…

     Качественно ненавидеть Вика так и не научилась. Положа руку на сердце, она до сих пор не могла избавиться от ощущения, что где-то в краю врагов живет такая же Вика, может быть, тоже рыжая, с теми же романами на книжной полке и с той же тягой к историям о красивой любви. И она так же вздыхает: зачем это все? зачем? мужиков и так отчаянно мало! И Вика с удовольствием обсудила бы с ней любимые книги, даже сейчас, даже после всего… Однако житейский опыт подсказывал, что разговор этот будет довольно быстро испорчен каким-нибудь невинным, в целом дружелюбным замечанием с той стороны: “ой, да что же вы не сдадитесь нам, чтобы жить уже мирно и говорить о книжках!”, например, или: “а вы ведь нормальные люди, оказывается, почти такие же русские, как и мы…”.

     В эту ночь Вика вообще наплевала на все и с упоением читала про графа. Его роман с обольстительной вдовой стремительно развивался, и даже хитроумные козни коварной бывшей любовницы (опытной французской куртизанки, которая соблазнила его тело, но душу — никогда!) уже никак не могли помешать. Страсти в романе и в реальном мире за окном разгорались синхронно, но то, к чему шло дело в книге, Вике определенно нравилось больше.

     “Мой покойный муж не был со мною ласков, ваше сиятельство! — прекрасная вдова заламывала руки, краснея от потока невольных признаний, и грудь ее часто вздымалась. — То был союз не влюбленных сердец, не родственных душ, а родовых имений и титулов. В супружеской постели я познала не любовь, а только долг… а порою и истинную муку, и унижение… Ах, не удивляйтесь, что ваши умелые ласки лишь пугают меня! Ах, я и сама бы желала…”.

     Взрыв. Где-то в порту, судя по звуку. Ну это еще далеко…

     “Граф был неумолим, его руки были повсюду. В блеске молний и в шуме страшной грозы, бушевавшей за окном, было меньше безудержной страсти, чем в его стремлении к ней! Среди белой пены кружев ее роскошной ночной сорочки мелькали то прелестная ножка, то еще более дерзкие прелести, и от этого головокружительного зрелища граф стонал и ревел, как дикий зверь…”.

     Рев дрона. Еще один взрыв. Нет, ну реветь, как дикий зверь, это, пожалуй, уже перебор. Все-таки граф, а не дрон…

     “Все его естество устремилось к ней, и грудь очаровательной вдовы вздымалась все чаще. Она уже не противилась ему, только тихо выдыхала время от времени, кусая горячие губы:

     — Ах, постойте… Ах, оставьте… Ах, ваше сиятельство… Ах, ах”.

     Взрыв поближе, и вот это уже точно прилет, а не сбитие. Гу­бы! Так, губы она кусает свои? Или его? Вечно самое важное не уточняют.

     “Когда она осмелела до такой степени, что начала робко отвечать на его ласки, в глазах у графа потемнело от восторга…”.

     Тут в глазах у Вики тоже потемнело, потому что свет мигнул, удержался, снова мигнул — и погас. “Минус свет” написали лаконично в паре информканалов. Другие уточнили: “Вынесли подстанцию”. Третьи живописали: “Вынесли все!”, “Все палає, руйнування страшні!”, “Свету не ждите”.

     Ну что ж, не впервой… В полумраке даже атмосфернее! Вика подключила фонарь к пауэрбанку, озарила половину комнаты мягким желтым светом и вернулась к чтению.

     “Их лихорадочные движения упорядочились, подчиняясь великому ритму любви, ритму самой жизни. Дыхания и стоны страсти слились в единую радостную песню, неуклонно ведя их тела к общей цели. Они взорвались от блаженства одновременно…”.

     Взрыв, взрыв, и еще, прямо близко и страшно!

     — Все-таки слово “взорвались” надо бы использовать поаккуратнее, — назидательно сказала Вика псу Маркизу, который в этот момент как раз приподнял уши. — “Взорвались” теперь совсем по-другому звучит, совсем не эротично!

     Городские информканалы в телефоне запищали сообщениями: “Чисто”, “Пока чисто”, “Выдыхаем”, “Є прильоти, є постраждалі”, “Еще дроны летят!”, “Нові дрони з моря”, “Есть десять минут, чтобы добежать до укрытий!”.

     Отложив удовлетворенного графа в сторону, Вика вышла в кухню, чтобы поставить чайник. Воды в кране тоже не было (ясное дело, насосные станции тоже остановились), и она, чертыхаясь, потащила из комнаты многолитровую бутыль с водой. Бутыль была пластиковая, холодная, тяжелая и неповоротливая, как труп, но временами будто оживала и пыталась уйти в другую сторону. Тут кто-то осторожно поскребся во входную дверь, потом подождал немного, пока Вика со своей стороны прислушивалась, не показалось ли, и уже смело, отчетливо постучал.

     Идя к двери, она невольно представила, что на пороге стоит граф, который пришел, чтобы сказать:

     — Здравствуйте! Перестаньте, пожалуйста, подглядывать за мной и за моей будущей графиней! Мне-то все равно, я глубоко порочен и развращен в лучших борделях Лондона, но вдова смущается.

     Или еще лучше:

     — Здравствуйте, я граф. Это у вас что, это дыра на коленке?.. А впрочем, не важно! Вот ваш дрон, он к нам в роман залетел случайно, перепугал вдову и попортил розарии подле замка. Только будьте осторожны, мадам: он, кажется, сейчас взорвется…

     Но в белой пене кружев роскошной ночной сорочки на пороге стояла тетя Катя. Отметим, что подробности ее мощного тела, мелькавшие при движении, были скорее не прелестными, как у худосочной графской вдовы, а прямо-таки великолепными.

     — Тоже не спится, сова? — улыбнулась тетя Катя, подмигивая.

     — Да тут уснешь… — закатила глаза Вика.

     — И я не сплю. За Колю волнуюсь, как они там выйдут с позиций, ночью должны выходить. Еще и козлы эти летают, шумят над городом, волноваться спокойно мешают. А я думаю: дай, заскочу к Вике, возьму романчик почитать, мысль же!

     — Мысль, — согласилась Вика. — Это точно мысль! Вы проходите…

     — А мне бы что-то про воинов, про осаду замков, мечи-доспехи, ну ты знаешь. И чтобы она такая боевая подруга, да. Про шотландских горцев я у тебя хорошее брала. Не помню уже, как называлось…

     — Есть, есть похожее, — сказала Вика, пробегая взглядом по корешкам книг на полке. — А, вот, “Викинг с большим сердцем”.

     — Прямо так и называется?! Ужас какой. А я думала еще на работу его взять почитать…

     — С сердцем, тетя Катя, с сердцем!

     — Тогда давай, а то мне уж послышалось…

     Минут через десять забежала Дана в халате поверх пижамы и спросила, широко зевая:

     — Не разбудила же?

     — Да тут разве уснешь?

     — А меня бабушка Роза прислала, взять почитать чего-нибудь.

     — Значит, не померла, как обещала?

     — Пока нет. Капель сердечных она уже попила, чаю попила, ликеру попила, минералки попила. Ворчит, что скоро лопнет и что скучно ей. Сказала, что книжку надо с детективной историей, а то про одну любовь ей слишком приторно. Но чтобы и с любовью, а то сплошной детектив за сердце не цепляет. Подберешь чего-нибудь?

     — Для Соломоновны? Конечно, подберу! Заходи… Так, вот есть “Заветная тайна виконта”. Тайна там в итоге не бог весть какая, но сразу не разберешься, держит в напряжении до конца.

     — Пойдет! И еще давай. Бабушка любит, чтобы был выбор.

     — “Возлюбленный сыщик” тоже неплохой, вроде. Есть “Лю­бов­ник с Боу-стрит”, тоже про сыщика, но там страсти такие, что Со­ломоновна опять сердечных капель попросит… Так, вот еще “Загадочная леди”, хотя по сюжету она там совсем не леди, если честно, а та еще стерва…

     — Давай! И это давай, про стерву с характером, это я почитаю. Спасибо-спасибо! Люблю-люблю! Пока-пока!

     Последней появилась Елена, у которой из-под пальто виднелась неожиданно соблазнительная ночнушка из черного шелка, и Вика уже с порога спросила:

     — Не спится, как тут уснешь, козлы такие, спать не дают, чтоб они провалились, дать что-нибудь почитать, чтоб отвлечься?

     — Точно! Громко же, дети повскакивали, так я им мультики поставила, чтоб отвлеклись. Жлоб мой драгоценный дрыхнет, как сурок, какой-то ушной паралич у него во сне, честное слово, ничего не слышит. Наверняка молодая душа, первый цикл живет. А я бы почитала чего-нибудь…

     — Заходи. Тебе про какую эпоху лучше? Есть древние воины, викинги всякие, есть рыцари в доспехах, есть джентльмены в шляпах, — сообщила Вика тоном опытного торговца книжной любовью. — Дамы в туниках, корсетах, турнюрах, в каретах и верхом. Есть с извращениями всякими и без…

     — Ой, нет, извращениев мне не надо! — вздрогнула Елена. — У меня же дети дома, вдруг прочитают? Хотя кого я обманываю, ничего они не читают… Но мне больше про любовь чтобы, про красивые отношения. И посовременнее, про наше время. А то не люблю я эту их историю со шпагами и корсетами, еще Дюма в детстве надоел со всем этим! Современное есть же? Жалко, если нет… Вот именно книжку хотелось, не люблю с телефона читать, так надоели эти экраны, еще и новости эти лезут в экран со всех сторон…

     — У нас все есть, — заверила Вика. — Есть и современное.

     Елена ушла, прижимая к груди томик с красивой историей люб­ви красотки-миллионерши и многодетного отца-одиночки, работающего в закусочной. История была столь же приятна, сколь и чудовищно невероятна, то есть чудесна во всех отношениях.

     Вика еще попила чаю, сопереживая попеременно то одесситам, которые бодро обменивались в чатах подробностями пережитого ужаса и полученных повреждений, то графу, вдова которого вдруг оказалась вовсе даже не вдовой, потому что муж ее, объявленный погибшим при кораблекрушении, внезапно нарисовался на горизонте.

     А когда задремала, во сне она видела графа, который выходил с боевых позиций вместе с дядей Колей. Граф был одет в обычную солдатскую форму, украинский “пиксель”, но сапоги натянул высокие, графские, со шпорами для верховой езды. Время суток было странное — и не ночь, и не день, и не что-нибудь между ними. Воздух был черный, как земля, и земля была черной, и блестящее небо чернело низко над головами, как натяжной потолок. Благородный граф рассказывал дяде Коле, что солнце погасло, ибо превысили всякую меру грехи человеческие, и настали последние дни, Страшный суд Господень грядет…

     — Не паникуй, твое сиятельство! — отвечал ему дядя Коля, отстегивая прозрачный шлем (он был в белом костюме космонавта и с плазменным бластером в руках). — Отставить панику! Уже видали такое, знаем. Это просто москали опять солнце подбили, косорукие же. Сейчас отбой тревоги дадут, энергетики наши выйдут на смену и все-все наладят…

     Проснувшись, Вика обнаружила в своей кухню Дану, которая пила там чай с сушками. Сушки хранились в тумбочке едва ли не с начала войны, то был давний стратегический запас, и со временем “запас” окаменел настолько, что теперь одолеть его зубами мог только пес Маркиз, да и то не больше одной штуки за раз. Когда-то в той же тумбочке хранился стратегический запас круп, которые потом съела моль, и макаронных изделий, которые сгрыз некий черный жучок… Молодой организм девицы крошил старинные сушки, как ни в чем не бывало, хотя звук стоял такой, будто на зубах хрустели уже и сами зубы.

     — Меня бабушка Роза прислала, — пояснила Дана. — Но я решила тебя не будить. Я слишком молода, чтобы умереть, это во-первых. А во-вторых, я очень хочу посмотреть, чем война кончится. Но раз уж ты уже пробудилась…

     — Почти, — перебила Вика. — Почти проснулась. Дай кофе попить.

     — Ну ты пей, а я буду рассказывать. Света в городе нет. Пишут, что все вынесли, всю энергетику подчистую, так что пока думают, как это теперь чинить вообще. Даже трамваи не ходят, весь электротранспорт остановили. Воды тоже нет, и когда она будет, тоже неизвестно! — быстро перечисляла Дана. — И самое интересное, что…

     “Какая отвратительная жизнерадостность, — подумала Вика, заливая растворимый кофе водой из еще теплого чайника. — Будто у нас не жопа сплошная, а какое-то замечательное приключение! Эх, молодость… Чем круче проблема, тем интереснее вызов. И когда я успела перестать быть такой молодой?..”.

     — Так что тут тоже глухо! — с удовольствием продолжала Дана. — Из магазинов всю воду выгребли еще с утра, остались только коки с колами и элитная минералка за все деньги мира. У бюветов уже очереди и драки из-за воды, тетя Катя бегала, смотрела. Говорит, к бюветам без тяжелой техники не пробиться. Короче, нам поручили…

     — У меня двадцать литров есть, почти полная бутыль там, — вставила Вика.

     — Да, это я уже нашла и к тете Кате оттащила, сама справилась!

     — Вот же ж молодец какая, — мрачно похвалила Вика. — Вот же ж спасибо!

     Дана уловила сарказм и пожала плечами.

     — Слушай, тетя Катя уже выпечкой с утра занялась, уже тесто замесила и печет. Там гора выпечки планируется, а когда тетя Катя печет, то любое препятствие… Короче, тебя я просто боюсь, а тетя Катя меня вгоняет в панику.

     — И на кой черт тете Кате прямо сейчас эта гора выпечки?

     — А, ты же не знаешь ничего! Дядя Коля с позиций уже вышел, все хорошо, уже едет. И не один едет, ему еще четверо побратимов на хвост упали, тоже в Одессу. Так что надо банкет готовить на пять человек, а если считать вместе с родственниками и соседями, то и на все двадцать пять, весь двор же к тете Кате набьется по такому случаю.

     — Воду мы найдем, — кивнула Вика, постепенно собираясь с мыслями. — Секрет в том, что воду нужно искать там, где ее никто не ищет!

     Этот секрет случайно открылся ей в самом начале войны, когда в считанные часы с полок магазинов смели почти все, в особенности — туалетную бумагу, гречневую крупу, соль и сигареты. Магазины еще долго стояли полупустыми, ведь многие цепочки поставок были грубо прерваны военными действиями, а оставшиеся поставщики и логисты попросту не справлялись с запросами. И тогда вдруг оказалось, что многие товары в городе имелись в наличии, потому что пребывали в таких местах, где никому не приходило в голову их искать. Так, туалетную бумагу Вика нашла в магазине детских игрушек, гречневую крупу — в отделении поч­ты, а соль — в подвальчике, где торговали стройматериалами.

     Воду они с Даной нашли в итоге в маленькой лавочке, среди замороженных готовых блюд. Блюда уже разморозились и постепенно приходили в негодность, а вот вода стояла нетронутая, прозрачная, негазированная, по нормальной цене, стройными рядами пятилитровых пластиковых баклажек, до самого горизонта, без очереди и драки. За пять ходок и пару часов времени, потея и вполголоса проклиная неспокойную соседнюю страну, натаскали изрядный водный запас и собирались выдохнуть с облегчением.

     Но посреди двора уже разворачивалась новая трагедия — мясная. Тетя Катя содрогалась в почти бесшумной истерике (а этот тип истерики куда страшнее, чем громкие), горестно сообщая время от времени:

     — Мясо… Как же без мяса?.. Что же я их, что, одним сладким тестом кормить буду?.. Мяса нет… Мясо толком купить не получилось… Плакали мои голубцы, мои отбивные, жаркое с морковкой и луком… Котлеты…

     Выяснилось, что драгоценное мясо пребывало теперь в городе в основном в двух видах: заметно подпорченное без охлаждения — или упрятанное на склады с заморозкой до возвращения электричества. К счастью, тут к этой страшной тихой истерике тут же добавилась громкая, нормальная, в исполнении Елены.

     — Ой, девочки, беда! Такая беда, что не знаю, что делать! Вот только, пожалуйста, Катя, не надо сейчас вот этого “а я говорила”! И вы молчите, Соломоновна, пожалуйста! Да, говорила, все мне го­ворили, но генератор же дорого брать, а это все надо было брать, пока дешево, потом же дорого к новогодним праздникам, вот я и набрала, пока дешево, а теперь вот, на тебе! И вот что теперь делать? И вот только не надо мне теперь рассказывать! Делать-то с этим что?!

     — Ну если ты думаешь, что ты нам сейчас что-нибудь объяснила, а мы что-нибудь поняли, так вот нет, — ответила за всех Роза Соломоновна.

     — Мя-ясо! — жалобно протянула Елена. — Мяса я наморозила, а холодильник-то теперь — ёк, не работает! А там одной свинины только килограммов двадцать вышло, мякоть, биток… И утка, и телятина на кости, и курка с цыпленком… Уже подтаивать начало, а тут еще и тепло на улице, сдохнет же за пару дней! И куда теперь это?

     — А жизнь-то налаживается! — одобрительно кивнула Со­ло­моновна, оборачиваясь к тете Кате. — Мясо у нас, считай, уже есть.

Продолжение — в следующем номере.

[1] Начало романа — см. “5-я волна”, № 2(13), 2026.