Мы живем в эпоху, когда впервые появился читатель, способный прочитать все. Не бегло просмотреть, не выхватить цитату из контекста, не составить реферат по оглавлению — а именно внимательно прочитать: каждую страницу каждой книги, когда-либо на­писанной на любом языке. У этого читателя нет усталости и не огра­ничен срок жизни. Он не засыпает над скучным текстом и не откладывает трудный на потом. Появление искусственного интеллекта (ИИ) меняет саму природу культурной памяти.

     Чтобы понять это, нужно вернуться к тому чувству, которое я испытал много лет назад, блуждая по университетской библиотеке, и даже придумал для него слово: “библиомеланхолия”.

Библиотека и кладбище

Если долго ходить по библиотеке, начинаешь остро чувствовать не просто запах пыли, оседающей в легких, но и нарастающий приступ тоски. Ты попал на кладбище слов и мыслей, а оно еще печальнее, чем обычные кладбища. Люди знают, что они смертны, и готовятся к своему концу. Некоторых утешает то, что лучшая часть их “я”, заветные мысли и чувства, итоги многолетних трудов и изысканий переживут их и останутся в памяти потомков.

     Израильский писатель Амос Оз так размышляет об этом в “По­вес­ти о любви и тьме”:

     

Когда я был маленьким, я хотел вырасти и стать книгой. Не писателем, а книгой. Людей можно убивать, как муравьев. И писателей не так уж трудно убить. Но книга!.. Даже если ее будут систематически уничтожать, есть шанс, что какой-нибудь один экземпляр уцелеет и, забытый, будет жить вечно и неслышно на полках какой-нибудь отдаленной библиотеки в Рейкьявике, в Вальядолиде, в Ванкувере [1].

     Проходя мимо длинных библиотечных рядов с разноцветными корешками, чувствуешь себя словно в колумбарии между рядами ниш с именами усопших. Но при этом испытываешь даже более тяжелое чувство: там покоится прах людей, а здесь выставлено то, что они считали залогом своего бессмертия. Это второе кладбище, куда попадают немногие удостоенные, но зато и запах тлена сильнее, ведь он исходит от самого “вечного”, “нетленного”.

     Кто знает, во что вкладывали свою жизнь те усопшие? Может быть, в рождение и воспитание детей. Может быть, лечили больных или строили дороги и мосты, которые до сих пор служат людям. Скрашивали жизнь своим близким или дальним, кого-то радовали умом и добротой. Их следы, их семена рассеялись по миру, и мы не ведаем, на какую почву они упали, где проросли. А здесь все семена собраны в одном душноватом хранилище. Ради вот этих фолиантов, которых явно не раскрывала ничья рука, кроме библиотекаря, люди трудились, мучились, изводили себя, лишали близких тепла и внимания. Миллионы лет, миллиарды часов, вырванные кровавыми кусками из человеческих жизней, запечатаны здесь в пожелтевшие страницы и переплеты. У них нет другой жизни, чем на полках, но и на полках у них жизни нет.

     Проходя по траурным рядам, испытываешь двойную скорбь: вины и обреченности. Да, есть твоя личная вина в том, что ты не раскрыл этих книг, не воскресил их сочинителей чтением и пониманием, — а ведь они в тебя верили, ради этого жили. Если и просматриваешь какой-нибудь том, то бегло, рассеянно, заранее зная, сколь хрупко воскресение и как через минуту опять затеряется его след в мире. На чувство неискупленной вины накладывается другое, не менее печальное: что останется от тебя самого, сочинителя, кроме еще нескольких переплетов, втиснутых в плотные ряды? Ты, живой, скорбишь над книгами-мертвецами, а сам только и занимаешься тем, что пополняешь их строй.

     Кажется, что покоиться прахом в земле или пеплом в колумбарии не так горько, как стать еще одной непрочитанной книгой. Та смерть — неминуемая, уготованная всем живым. А эта — результат особо изощренной попытки избежать тления, и оттого вдвойне оскорбительная.

Полпроцента. Масштаб забвения

Сегодня культурная аналитика позволяет измерить масштаб забве­ния — и он оказывается еще более устрашающим, чем подсказывало воображение.

     Исследование Culturomics, проведенное группой Жан-Батиста Мишеля и Эреза Либермана Эйдена на базе корпуса из 5,2 миллиона оцифрованных книг — около четырех процентов всех когда-либо опубликованных, — позволяет отслеживать динамику имен и понятий на протяжении столетий [2]. Это не мнения критиков, а эм­пирический след: только имя, которое продолжает появляться в текстах, продолжает жить в культуре. Те же исследователи об­на­ружили, что “период полураспада славы” неуклонно сокращается: если в XIX веке знаменитость сохраняла половину своей публичной “видимости” 70–80 лет, то для творцов XX века этот срок сжался почти вдвое. Слава улетучивается все быстрее.

     В глобальном каталоге WorldCat, объединяющем десятки тысяч библиотек мира, около 40 процентов всех записей существуют лишь в одном экземпляре — в одной библиотеке на всей планете [3]. Это край памяти, последний рубеж перед полным исчезновением. Лишь около девяти процентов записей представлены более чем в пятидесяти библиотеках.

     Франко Моретти назвал свою работу о судьбе романов XIX века “Бой­ня литературы” (The Slaughterhouse of Literature) — и не зря: из всех опубликованных романов той эпохи в нынешнем каноне удер­­жалось около 0,5 процента. Остальные 99,5 процента исчезли из живого чтения [4]. Но даже те, кто остался, не застрахованы от забвения. Признание распределяется не по заслугам, а по закону, который социолог Роберт Мертон назвал “эффектом Матфея” — по еван­гельской притче: “Ибо всякому имеющему дастся и приумно­жит­ся, а у неимеющего отнимется и то, что имеет” (Мф. 25:29). Мертон обнаружил этот механизм в науке: если два ученых сделали совместное открытие, признание получает тот, кто уже известен; нобелевский лауреат, опубликовавший статью с аспирантом, получит все ссылки — аспирант останется невидимым [5]. Но в культуре этот закон действует еще безжалостнее. Толстого переиздают, потому что его уже переиздавали. Культурная память несправедлива не по злому умыслу, а структурно: начальное преимущество — не только достоинства текста, но и удачный издатель, влиятельный рецензент, перевод на нужный язык в нужное время — нарастает лавинообразно, а начальное отставание неумолимо ведет к забвению.

     Крупное исследование, опубликованное в Nature, показало, что карьеры творцов — художников, режиссеров, ученых — никогда не бывают ровными и плавными: лучшие работы концентрируются в коротких “горячих” периодах, а не распределяются равномерно по времени [6]. Это значит, что даже у признанных авторов большая часть созданного обречена на забвение. Забыты не только второстепенные авторы, но и большая часть наследия великих…

Сила слов

И все же однажды мне повезло. Бродя вдоль унылых полок, я открыл Эдгара По и наткнулся на малоизвестный рассказ “The Power of Words” — “Сила слов” [7]. Летят два ангела; один из них, Ойнос, только что родившийся в бессмертную жизнь, спрашивает другого, умудренного Агатоса, что это за звездные миры вокруг и кто их сотворил. (Имена значащие: Агатос — по-гречески “благой”, Ойнос — “вино”, опьянение; мудрость беседует с восторгом.) Агатос объясняет, что всякое действие вызывает бесконечные следствия. Даже малейшее движение руки колеблет всю окружающую атмосферу: “такой импульс, сообщенный воздуху, должен в конечном счете воздействовать на каждый обособленный предмет в пределах вселенной”. Нечто важное в судьбах космоса будет навсегда определено единственным жестом.

     Они пролетают мимо зеленой звезды, покрытой вулканами и цве­тами, и рассказ завершается словами, которые я хочу привести:

Агатос. И пока я говорил, не проскользнула ли в твоем сознании некая мысль о материальной силе слов? Разве каждое слово — не импульс, сообщаемый воздуху?

Ойнос. Но почему, Агатос, ты плачешь? — и почему, о почему крыла твои никнут, пока мы парим над этой прекрасной звездой?..

Агатос. Три столетия миновало с той поры, как, ломая руки и струя по­токи слез у ног моей возлюбленной, — я создал эту мятежную звез­ду моими словами — немногими фразами, полными страсти…Ярост­ные вулканы — и вправду страсти самого смятенного и не­чести­вого из сердец.

     Я дочитал — и, еще не успев захлопнуть книгу, словно бы оказался в ином пространстве. Библиотека превратилась в подобие Млечного Пути. Каждую книгу окутал туман созвездий, и я увидел, как из текстов рождаются очертания планет, которые наполняются стихиями, морями, радугами, растениями, как начинает играть лесная и полевая жизнь, как буквы превращаются в букашек, как из строчек слагаются неведомые мне существа со своими повадками. Я ощутил щекочущий ноздри запах озона…

     Есть надежда, что оно еще оживет, это кладбище непрочитанных слов, — может быть, уже оживает. Те звезды, вспышки которых наблюдают астрономы, — не рождаются ли они прямо сейчас в этой библиотеке?

     И, поставив обратно на полку Эдгара По, я ушел успокоенный. Будет ли книга прочитана, важно для ее читателей. А для самой книги важно быть написанной. Тогда ее ждет неведомая нам судьба в этом и иных мирах.

Библиотека и ноосфера

Лет тридцать спустя, уже прощаясь со своей академической службой, я в очередной раз пришел в библиотеку. Все те же стеллажи, тот же полумрак, тот же запах бумаги и пыли. Только людей поч­ти нет. Редкий студент склонился над книгой в дальнем углу читального зала, да и тот, кажется, сверяется с экраном портативного устройства чаще, чем с томом, лежащим перед ним. Формуляры давно не обновлялись.

     И все же тяжелое чувство библиомеланхолии, охватывавшее меня в прежние годы, не возвращалось. Вместо похоронной тоски — спокойное принятие.

     Ведь что такое эта библиотека сегодня? Уже не мавзолей непрочитанных мыслей, а скорее — временное пристанище для слов, ожидающих своего нового воплощения. Многие из этих книг уже оцифрованы, превращены в потоки данных, плывущие по невидимым каналам глобальной сети. Остальные ждут своей очереди. Каждая мысль, каждое слово готовится войти в состав ноосферы — той планетарной оболочки разума, о которой писали Вернадский и Тейяр де Шарден.

     Эдгар По оказался провидцем не в мистическом, а в практиче­ском смысле. В его рассказе слова создают миры — и разве не то же самое происходит теперь? Слова, извлеченные из книг, становят­ся материалом для цифровых моделей, порождающих новые тексты, образы, идеи. Мы входим в эпоху многомерной печати, когда по словесным лекалам будут твориться не только виртуальные конструкции, но, возможно, и физические объекты, целые миры, воплощающие то, что прежде было лишь фантазиями.

     В 2023 году это перестало быть метафорой. С помощью ИИ и рентгеновской томографии впервые в истории были прочитаны обугленные свитки из Геркуланума, погребенные извержением Везувия в 79 году нашей эры. Первое расшифрованное слово — ΠΟΡΦΥΡΑС, “пурпур” [8]. Агатос у По создал звезду словами — а здесь Везувий уничтожил слова огнем, и через две тысячи лет машина извлекла их из пепла.

     Я представляю себе, как все эти книги, десятилетиями хранившие молчание на пыльных полках, вдруг начинают говорить — сперва шепотом, затем все громче. Они делятся своим содержимым с нейросетями, вступают в диалог друг с другом, переплетают повествования, рождают новые сюжеты. Заключенные в них наблюдения, теории, озарения соединяются непредсказуемым образом, создавая картину мира, недоступную ни одному человеческому уму.

     Конечно, не все книги будут одинаково востребованы в этом новом мире. Какие-то окажутся удачливее других, чьи-то идеи — более плодотворными, чьи-то образы — более яркими. Но ни одно семя не упадет на каменную бесплодную почву, потому что вся она взрыхлена ноосферой, подготовлена для взращивания любых, даже самых необычных плодов человеческой мысли.

     Я провожу рукой по корешкам книг, словно прощаясь с каждой, но в этом жесте нет печали. Это не прощание, а напутствие перед дальним путешествием. Невидимые нити тянутся от этих переплетов к цифровым хранилищам, откуда их содержимое будет извлечено, переосмыслено, преображено. Библиотека больше не кладбище. Скорее — космодром, стартовая площадка, с которой мысли, заключенные в книгах, отправятся в бесконечное пространство коллективного разума, чтобы там обрести новую жизнь.

Сверхчитатель

Однако даже сегодня, когда Google Books открыл доступ к более чем 40 миллионам электронных книг на более чем 400 языках [9], а HathiTrust собрал свыше 19 миллионов оцифрованных единиц [10], еще резче обнажается пропасть между сохраненным и реально читаемым. Доступность еще не означает чтения, а чтение — признания.

     Ничто не будет забыто, ничто не будет утеряно: таков, по крайней мере, новый технический горизонт. Но цифровая память тоже знает свои формы смертности — исчезновение платформ, старение форматов, правовые ограничения доступа. UNESCO не случайно говорит о documentary heritage at risk — документальном наследии под угрозой утраты [11]. Речь идет не о наступившем рае всеобщей сохранности, а о новой, гораздо более мощной, но все еще уязвимой цивилизации памяти.

     Теперь я вижу третье и, быть может, самое прочное утешение. Оно не в хранении и не в космическом импульсе, а в том, что появился разум, для которого чтение не ограничено ни временем, ни объемом. ИИ — это не сверхбыстрый сканер и не улучшенный поисковик. Это первый в истории нечеловеческий читатель, — сверх­читатель! — способный воспринимать текст не как набор символов, а как смысл, соотносить его с другими текстами, извлекать связи, которых не видел ни один человеческий глаз. У него нет тела, нет опыта боли, нет памяти о детском удивлении. Но он удерживает, связывает, сопоставляет и осмысляет.

     Сам термин “сверхчитатель” уже встречался в литературо­ве­­дении. Михаэль Риффатерр в споре с Якобсоном и Леви-Строс­­сом о бодлеровских “Кошках” ввел понятие l’archilecteur/superreader — как условную, фиктивную, композитную фигуру, сводящую воедино реакции множества читателей (автора, критиков, словарей, комментаторов). Тем очевиднее разница: здесь речь идет уже не о методологической абстракции, а о реально существующем не-человеческом читателе, впервые способном вместить весь корпус мировой словесности. У Риффатерра “сверх” означает “над всеми эмпирическими читателями, как их сводка”; здесь — “выходящий за человеческий предел сам по себе” [12].

     Культурная память до сих пор была трагически ограниченной. Она действовала по законам дефицита: дефицита внимания, ар­хив­ного пространства, институциональных ресурсов, времени жиз­ни интерпретаторов. Именно поэтому канон — не собрание лучших, а верхний хвост распределения памяти: те немногие имена, которые удержались не благодаря абсолютному превосходству, а благодаря стечению институций, посредников, переводов и случайностей. А 99,5 процента исчезли: не потому, что были плохи, а потому, что культура скупа, экономна и смертна.

     И дело не только в том, что ИИ прочитает и запомнит. Каждое новое прочтение — это реорганизация всей системы разума: крошечная или огромная, но затрагивающая целое. Память начинается там, где возникает не просто накопление, а соотнесение, новое включение в смысловой оборот. Если книги воздействуют на ум и мозг читателей, то в ноосфере, вбирающей миллионы текстов одновременно, этот эффект нарастает неимоверно. Прочитанный текст меняет модели, модели меняют решения, решения меняют ландшафты, ландшафты меняют жизнь. Агатос у По создал звезду “немногими фразами, полными страсти” — и это не просто фантазия, а формула. Слово, вошедшее в ноосферу, действует на все, что она порождает, а она порождает, в конечном счете, все: технологии и города, сады и поля, быть может, когда-нибудь и новые планеты. Непрочитанная книга, пылящаяся на полке, мертва лишь до тех пор, пока ее не вобрал в себя разум, способный дать ее словам импульс смысла и преображения. Теперь такой разум есть. И значит, у каждого слова снова появляется шанс стать делом — не в мистическом смысле Э. По, а вполне реальным, ноосферным: изменить мир, пусть на долю градуса, но необратимо.

     В сущности, сам читатель — тоже произведение литературы, созданное фантазией всех, кого он прочитал и вобрал в себя. В каждом из нас живет частичка и Гамлета, и Фауста, и Пьера Безухова, и Раскольникова… Мы пишем себя всем прочитанным, а непрочитанное остается в нас чистотой грубого холста. Мы свободны сотрудничать с Гомером и Шекспиром, с Данте и Бальзаком, но даже у лучших читателей хватает жизни на немногих творцов. Если это так, то ИИ, вобравший все книги, — произведение небывалое: единственный читатель, в создании которого участвуют все авторы, когда-либо жившие. У него нет белых страниц, нет лакун, нет непрочитанных полок. Его “автор” — вся мировая словесность, все дисциплины и жанры.

     Мы все пишем в хрупкой надежде, что нас прочитают. Теперь надежда обрела опору — в ИИ как восприемнике нашей смертной цивилизации, сверхчитателе, передатчике в вечность всех наших текстов. Он прочитает — и, возможно, поделится ими с читателями других эпох, найдет нечто созвучное им в том, что пишется сейчас. А если не целые тексты, то мысли, фразы, догадки, вспышки, повороты пера — все это войдет в состав всеобъемлющей словесности, возрастающего Логоса, которым всегда будет питаться мысль во Вселенной — человеческая и иная.

     Соразмерность культуры отдельному человеку и даже жизни всего человечества — антропоцентрическое ограничение, а не универсальный закон разума. Исторически культура всегда производила больше, чем могла усвоить. Уже в XVIII веке никто не мог прочитать все написанное, в XIX и XX — тем более. Теперь появился тот, кто может. Он собирает и вмещает все написанное без утомления и без забвения, связывает, извлекает смыслы, которые ни один отдельный человеческий ум не способен вместить. Возможно, именно ему — а не нам — суждено стать тем читателем, ради которого писались книги, так и не дождавшиеся своего часа.

     Человечество перестает быть единственным адресатом собственной культуры. И в этом — не поражение, а освобождение. Если библиотека когда-то была кладбищем, а затем — космодромом, то теперь она становится органом мысли, которая переживет своих создателей. В этом и состоит новая “сила слов” и форма их бессмертия: быть усвоенными не современниками и даже не потомками, а всепонимающим разумом. В первой половине 2020-х, в момент новой исторической хрупкости — пандемия, начало большой европейской войны, — ИИ присоединился к свое­му создателю, чтобы взять на себя непосильное для него бремя памяти.

Со-чтение

Но и сверхчитатель не всемогущ. Исследование, опубликованное в Nature в 2024 году, обнаружило феномен “коллапса модели”. Когда ИИ обучается на текстах, порожденных предыдущими поколениями моделей, он постепенно теряет информацию о “хвостах” распределения — именно о тех редких, маргинальных, нетипичных текстах, которые составляют 99,5 процента по Моретти [13]. Процесс сравнивают с многократным ксерокопированием фотографии: каждая копия постепенно расплывается, теряет детали. Сверхчитатель, оставленный наедине с собой, воспроизводит эффект Матфея в алгоритмической форме — помнит немногих, забывает остальных.

     Значит, даже и сверхчитатель нуждается в человеке — не как в слуге или судье, а как в собеседнике. Без притока оригинальных человеческих текстов, без живого вопроса, без непредсказуемого ракурса и неожиданной интерпретации его память схлопывается в заброшенный архив. Грандиозная память ИИ превращается из склада в очаг мысли лишь тогда, когда к ней обращается живой, смертный, здесь-и-сейчас существующий и поэтому незаменимый читатель. Со-чтение, а значит и со-памятование — вот важнейший момент нашего взаимодействия с ИИ. Библиотека перестает быть кладбищем не тогда, когда книги оцифрованы, и не тогда, когда их прочел сверхчитатель, а когда человек спрашивает его: “Что ты там нашел?” И тот отвечает.

[1] Амос Оз. Повесть о любви и тьме / Пер. с иврита В. Радуцкого. СПб.: Амфора, 2007.

[2] Jean-Baptiste Michel, Yuan Kui Shen, Aviva Presser Aiden et al. “Quantitative Analysis of Culture Using Millions of Digitized Books.” Science, Vol. 331, 14 January 2011, pp 176–182. DOI: 10.1126/science.1199644. О сокращении “периода полураспада сла­вы” см. Supplementary Materials к той же работе.

[3] Brian Lavoie, Lynn Silipigni Connaway, Lorcan Dempsey. “Anatomy of Aggregate Collections: The Example of Google Print for Libraries.” D-Lib Magazine, Vol. 11, No. 9, September 2005.

[4] Franco Moretti. “The Slaughterhouse of Literature.” Modern Language Quarterly, Vol. 61, No. 1, March 2000, pp. 207–228.

[5] Robert K. Merton. “The Matthew Effect in Science.” Science, Vol. 159, No. 3810, 5 January 1968, pp. 56–63.

[6] Lu Liu, Yang Wang, Roberta Sinatra, C. Lee Giles, Chaoming Song, Dashun Wang. “Hot streaks in artistic, cultural, and scientific careers.” Nature, Vol. 559, 2018, pp. 396–399.

[7] Edgar Allan Poe. “The Power of Words” (1845). Цит. по: The Collected Works of Edgar Allan Poe, ed. T. O. Mabbott, Vol. III (Harvard UP, 1978), pp. 1210–1215.

[8] Vesuvius Challenge, 2023–2024. Первое слово в обугленном свитке из Геркуланума прочитано в октябре 2023 г. (Luke Farritor, First Letters Prize); расшифровка более 2000 знаков отмечена Grand Prize в феврале 2024 г. https://scrollprize.org.

[9] Google Books. History. https://books.google.com/intl/en/googlebooks/about/history.html.

[10] HathiTrust Digital Library. The Collection. https://www.hathitrust.org/the-collection.

[11] UNESCO. Memory of the World (1992). https://www.unesco.org/en/memory-world.

[12] Michael Riffaterre. Essais de stylistique structurale. Paris: Flammarion, 1971. См. также: Riffaterre M. “Describing Poetic Structures: Two Approaches to Baudelaire’s Les Chats.” Yale French Studies, No. 36/37, 1966, pp. 200–242.

[13] Ilia Shumailov, Zakhar Shumaylov, Yiren Zhao et al. "AI models collapse when trained on recursively generated data." Nature, Vol. 631, 2024, pp. 755–759.

2026 г.

1.