■ ■ ■

Пишу при свете фонарика, пока за окном бахает так, что штукатурка сыплется в чай. Ноги замерзли, зато мысли ясные. Хочу рассказ сочинить. Писательницей буду.

     Ну, допустим. Живет у нас во дворе старик Коваленко. Каждую ночь копается в мусорных баках, достает сломанные тостеры, фены и эти… не помню. Чинит их и ставит обратно: берите, пользуйтесь. Черт, как пальцы мерзнут, все буквы корявые… ну ладно, главное — талант.

     Так вот, деда Коваленко все обожают: “Святой человек!” А он просто Альцгеймера боится. Чинит чужое барахло, чтобы имя свое не забыть.

     Вчера прилетело в подстанцию. Света нет, воды нет, отопление — в ноль. А Коваленко знай себе ковыряет чей-то сгоревший обогреватель, матерится, куски плоскогубцами выламывает.

     Я кричу ему:

     — Дед, ты дебил? Куда ты его втыкать собрался? В тополь? Света нет и не будет.

     Коваленко поднимает голову, находит меня взглядом и машет рукой: выходи.

     Какой “выходи”, на лестнице темно, на улице мороз, но рассказ сам себя не напишет, и я спускаюсь, кутаясь в три одеяла. Ста­рик молча протягивает мне разобранный корпус, набитый сухими щепками и старыми газетами.

     — Смотри, — хрипит он, чиркая спичкой прямо внутри железки. — Щепочница вышла. Металл тонкий, тяга отличная. Сейчас разожжем — и чайку!

     Пламя весело хлещет, вода в банке из-под какао закипает, я все больше писательница, дед, всю квитанцию уже исписала. По этой квитанции когда-нибудь жэк бы мне платил каждый месяц и за отопление льдом, и за освещение тьмой, и за… забыла. Да, платил бы, но творчество важней.

     Чай с остатками какао, у деда есть боярышник, а у меня печеньки. Квитанция заполнена, осталось только подписать. Дед, не помнишь, как меня зовут? Не помнишь? Ну ладно. Буду Баба.

■ ■ ■

— Миш, иди посмотри!

     Из двери торчал грязный ботинок — берц из черной кожи. Деревоплита не выдержала удара и разбежалась от голенища улыбчивыми трещинами. Клочки обшивки ласково цеплялись за шнурок.

     — Кошмар какой-то, — сказала Лара. — Кто это мог бы сделать? Пьяный?

     Миша покачал головой.

     — Не думай об этом, — посоветовал он.

     Но уже на следующий день Миша и Лара проснулись от барабанной дроби — резких хлестких звуков, похожих на раскаты далекого грома.

     Определить, откуда доносились звуки, было невозможно: гулкая и объемная, барабанная дробь наполняла все пространство квартиры.

     — Надо идти по соседям и ругаться, — устало сказал Миша. — Это ж невозможно.

     И это действительно было невозможно. Звуки барабана вгрызались в виски и пожирали воздух. Но особенно мучительными были микропаузы, заставлявшие замирать в ожидании неизбежного звука — еще более мощного.

     Вечером Миша и Лара решились бежать. В конце концов, сколько можно терпеть? Достаточно просто выйти, пройти пару кварталов — и можно провести вечер за бокалом пива с куриным стейком, с футболом или без, как повезет. Однако дверь подъезда оказа­лась перекрыта красной алюминиевой стрелой шлагбаума. Шлаг­баум был хлипкий, едва держался, но упорно не желал подняться и пропустить людей. Миша и Лара несколько раз попытались выйти, огреб­ли по голове и по спине, рассердились, поругались и вернулись домой, к одинокому берцу. Барабанная дробь не прекращалась.

     Через время в дверь квартиры постучали. На пороге стоял волонтер в помятой светоотражающей жилетке. Часто моргая красными глазами, он буркнул:

     — Гуманитарная помощь, — сунул Ларе коробку, сфотографировал ее и ушел.

     В сырой коробке из гофрокартона перекатывалось что-то тяжелое. Миша надорвал скотч и вскрыл коробку. Ярко-белый пластиковый раструб просительно распахнул рот в его сторону.

     — Что это? — не поняла Лара.

     — Рупор.

     Почему-то обоим вдруг показалось, что рупор — это именно то, что нужно, единственная своевременная вещь в их доме. Лара схватила рупор, нажала на кнопку SIREN, обещавшую звуковой ад, и заорала:

     — Оставьте нас в покое!

     Но рупор, конечно, не работал.

     А вокруг были стены. Стены. Стены. Стены. Глухие стены. Стены в ритме барабанов.

     — Что это? Что происходит? — зарыдала Лара.

     Миша смущенно развел руками.

     — Ну, как… война, наверное. Ну, ничего. Бывает.

■ ■ ■

Подниматься по лестнице трудно: ступенька за ступенькой, на рукаве плешь от перил. В пакете кефир и орешки, завтрак и ужин. Вот ее обшарпанная дверь. Вот перед дверью кто-то стоит.

     Этого человека Лена не видела много лет, а может, и никогда. Что-то в детстве такое было: румяный карлик в старомодном пиджаке и с веселой сумкой-лошадкой. Карлик призывно махал ей.

     — Ну что ты? Что ты замерла? Поднимайся скорее, все же ждут! — забормотал он. — Все спрятались и ждут: где же Леночка? А ты как войдешь, они все и выпрыгнут. Все, все собрались. Родители приехали. Мама в платье синем, красивая! Папа картошку пожарил. И Сережа пришел, и Андрюха, и Танечка. Елку нарядили.

     Лена бледнела и пятилась, а карлик пытался схватить ее за руку.

     — И Басюка там — помнишь Басюку? Лежит у елки, хвостом виляет. Стол прямо ломится: куча салатов всяких, рыба, ананас! Тебя все обнимут, расчешут, оденут в платье с оборками и на стул поставят, чтобы ты пела. Ой, как ты поешь! Это ж заслушаться! Это ж сразу ясно, что у тебя все впереди, всего много, все потрясающее!

     Лена распустила губы, скривилась, начала всхлипывать — громко, по-детски. Карлик продолжал тянуться к ней маленькими ручками, и Лена оттолкнула его изо всех сил — так, что карлик отлетел в угол и стал пустой пивной банкой.

     Лена постояла, переводя дыхание, а потом медленно открыла дверь.

     Конечно, в коридоре никого не было. Только старый плащ, пыль и чашка с плесенью.

     Но никто и не обещал, что в коридоре кто-то будет. Они же спря­тались. Они как выпрыгнут! Сейчас. Вот сейчас.

■ ■ ■

В отделении неврологии холодно.

     Тетя Люда с трудом плетется: всех уже обошла, но чуть-чуть осталось, как раз для нервных. В одном термосе суп с домашней лапшой, сварен на куриных косточках от гуманитарной курицы, в другом — постный борщ с прошлогодней фасолью, а в этом году не уродила, непонятно, что ей надо. В пакете из-под сахара отварные яйца. В газете гренки с салом и чесноком — от сала, конечно, одно название, а чеснока без жлобства. Свет дали в полночь, поэтому до трех утра варила-жарила-пекла. И еще есть печенье “Мария”, только на него, кажись, борщ протек.

     Бутерброды пахнут на всю больницу, и хочется есть. Со лба стекает капелька пота. Шуршит памперс: тетя Люда давно уже не успевает добежать до туалета, особенно когда еду разносит.

     — Наташ, ты здесь?

     Выбегает молоденькая медсестричка — ну как “молоденькая”, ей под полтос, но у тети Люды все молоденькие, кто худой.

     — Ой, тетя Людочка, давно вас не было!

     — А, да воспаление легких… Ну ничего, обойдется.

     — Ага. Ну так у нас схема теперь другая будет: Алтуфьева выписали, Козырь умерла. Теперь в первой палате дядя Гриша Сирота, ему только суп. Во второй Валентина Петровна теперь, ей можно и борщ, и хлеб, и еще скажите, что кошек вы покормили, шоб они сдохли. В четвертую — как обычно, а седьмую… Не кормите. Там, конечно, прикол… Ну, я вам покажу потом.

     Тетя Люда обходит больных, разливает в мисочки суп, раздает бутерброды. Закончив, выходит в коридор, и Наташа тут же тащит Люду в седьмую палату.

     На койке с открытыми глазами лежит худая женщина лет тридцати пяти.

     — Это Лара Коваленко, слышали про такую? Та, которая сетки всё плела, по радио даже рассказывали. 846 штук сплела. Вот, смо­т­рите, — Наташа сует в руки женщине веревку, и костлявые пальцы тут же начинают что-то плести. Наташа хихикает, а тетя Люда, тяжело дыша, опускается на пустую койку.

     — Вот же ж бывает с людьми, а? — удивляется Наташа. — Не мо­жет остановиться, плетет и плетет. Что под пальцы попадет, то и заплетает. А сама не разговаривает, не ест, не соображает.

     Тетя Люда достает из сумки кусок картона и маркер и, высунув от усердия язык, медленно выводит большими печатными буквами:

     ЛАРИСА КОВАЛЕНКО СПЛЕЛА 846 СЕТОК. СПЛЕТИ БОЛЬШЕ!

     — Повесь тут, Наташ, — протягивает Люда картонку медсес­т­ре. — Или в коридоре.

     — Да зачем это? — отшатывается медсестра. — Вы видите, что от такого плетения происходит? Хуже смерти. Зачем это надо?

     — Надо, — упрямо говорит тетя Люда. — Надо больше.

     Выходит в коридор, подхватывает свои сумки и решает, что для больницы можно еще крылышки покупать на бульон. Без крыльев же никакой поправки. Нельзя без крыльев.

■ ■ ■

Аня ведет в горах женский ретрит, Аня говорит: “Дышим, дышим, восемь-восемь-шестнадцать. Выпускаем из себя войну, рас­тим в себе бизнес, чтобы жить, чтобы развиваться, чтобы поддержать себя, страну, мир”. Двенадцать женщин, двенадцать бутылок 25-летнего армянского коньяка, восемь-восемь-шестнадцать. Никаких сирен, никаких взрывов, никаких смертей. Слушаем себя, вспоминаем свои навыки.

     Навыков много: макраме, ногти, ресницы, помидоры, клининг, аудит. Правда, у Кати навыков нет, но не гнать же ее, Катя с оккупированной территории. У всех дефицит калорий, а Катя мажет хлеб маслом, солью посыпает, сахар таскает из сахарницы прямо ложкой и смотрит виновато, чай пьет из суповой чашки, двумя руками к себе прижимает. Новости читает взахлеб и всему верит: мы побеждаем, мы отступаем, мы снова, мы опять. Катя хнычет и улыбается, смеется и рыдает. Новости. Интересное.

     Аня ведет женский ретрит: йони-йога, осознанный коньяк, маткой свежесть вдыхаем, нищету рода выдыхаем. Все, что нам нужно, внутри нас.

     Кате нужен мерседес. Катя водитель.

     Восемь-восемь-шестнадцать, Аня поможет: Катя рожает мерседес, Катя тужится.

     Все возвращаются домой, забывают уроки независимости и бизнеса, свободы и осознанности. Катя не забывает, Катя дышит.

     Во время очередного обстрела соседка находит ее на полу в коридоре: ноги в бабочке, руки на животе, в животе Mercedes GLE из детской травмы, когда папа сказал, что Катя ничего не добьется. GLE хорошо сформирован. Скоро выйдет.

     Катю кладут в больницу в Пятихатках, недорого, но палаты заняты, пока в коридоре, а много ли ей надо. Не ест, не говорит, не слышит, восемь-восемь-шестнадцать, ее задавил мерседес.

     Аня навещает раз в месяц, кладет руку на живот, молчит. Дома пьет коньяк, ложится на холодный пол и дышит так же. Восемь-восемь-шестнадцать, Mercedes GLE, полный комплект, ему нужен выход, а выход известно где, а мы ждем, всему верим и ждем.

■ ■ ■

Лика проснулась от страшного кашля, хриплого и булькающего. Кашляла, конечно, не она. Девочки так не кашляют. Девочки не тянут с усилием воздух через мокрую вату бронхов. Особенно — утром.

     В булочной за углом уже начались волшебные ритуалы. Чем это пахнет? Ну, Лика знает: сейчас из духовки достали круассаны с двойным маслом. Этот сливочный запах набрасывается, врывается, омывает стекла и пропитывает занавески. Кожа на лице подпевает хрусту корочки. И сама хрустит. И трескается.

     А в нос уже бьет волшебный запах жареного теста. Пончики! Бомбы карамельные, счастье безответственности, сахарная пуд­ра взметается в воздух. Пончики! Изжога моя, рвота, мое ожирение. Побежать вниз, босой, растрепанной, без лифчика и крикнуть “Два раза с двойным маслом, пожалуйста, я сейчас умру”? От ледяного пола сведет ступни, пальцы онемеют, грудь будет тоскливо ерзать по животу. Нет. “Сегодня я буду делать только то, что хочу”, — говорит себе Лика.

     Лучи солнца прокрадываются сквозь занавески и рисуют пыльно-желтые полосы на потолке. Лучи солнца метят в лицо и оставляют вмятины. Что ж, пусть хоть зарежут, а завтракать уже решено на балконе. Хорошо бы сейчас достать из холодильника корзинку седой от холода малины и открыть сливочный йогурт. Но ничего этого, конечно, нет, и Лика отправляется варить какао.

     Хотя бы какао должен быть таким, как надо: шоколадным, молочным, с пузырчатой пенкой, с крупными кристалликами соли, попадающимися на зуб. Конечно, густой осадок приварится к сотейнику, и отмывать его будет непросто, но это все потом. Сейчас — завтрак на балконе, соседский кот-хулиган (“Морис, не смей в окно лезть! Не смей! Вытолкаю!”) и планы на лето.

     Скрюченные пальцы не сгибаются, и планы выходят кривыми и огромными, как у первоклассника:

     1. Собрать цветы.

     2. Наесться ягод.

     3. Покататься на л.

     “Одке” не поместится, но и так ясно. Лика утирает слезы напряжения рукавом.

     На лодке когда-то катался Костик, кричал тогда что-то призывное, и небо было напряженно-оранжевое, но гордая Лика не понимала, как быстро проходит лето, и катанием не соблазнилась. А где Костик теперь? Воюет, конечно. А может, уже и нет.

     Главное — все грамотно спланировать. Ничего, что буквы гигантские и кривые: даже так можно будет написать на песке “ВСЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ!” Потом придет волна, проглотит эти буквы, проглотит Лику, ее дом, ее город и даже кота Мориса. Но сейчас от горла до живота огромный кусок солнца с привкусом какао и кишечных резей. И колик. Надо Люде позвонить и таблетки не забыть. Мусор вынести. Купить хлеба. Покататься на л. Или ладно, на л не надо, не так уж важно, да и не вспомнить уже, что это.

     Без л обойдемся. У нас всё-всё впереди.

■ ■ ■

— Я прошу тебя, Серега, Сереженька, потерпи совсем чуть-чуть! Я обещаю: у тебя будет собака большущая, послушная такая и мохнатая. И кролики декоративные, все дрессированные. И трава зеленая, и речка, и клубника, и все пройдет, и ничего не больно. А потом я куплю тебе игрушечную лошадку, на которой можно раскачиваться туда-сюда. И настоящую лошадку из села приведу — белой масти. Да, ты сможешь покататься. Я тебя буду придерживать, и ты покатаешься. Вот представь, Сережа, как будет здорово: речка, клубника и лошадка — и собака огромная, конечно. Просто потерпи. Еще 25 лет стажа — даже чуть меньше.

■ ■ ■

     — Доктор Рощин, к вам Деревянко Вероника с сыном, срочно!

     — Пусть заходят.

     Кирилл откинулся в кресле, поболтал ногами, показал язык аквариуму, посмотрел на провод от снятой уже год назад люстры, — одним словом, настроился. И когда бледная Вероника со сжатыми губами влетела в его кабинет, таща за собой худенького лопоухого Артёмку, доктор Рощин уже улыбался вежливо и доброжелательно.

     — Я на вас в суд подам! Вы мне ребенка искалечили! — бушевала Вероника. — Обещали прививку для ума — так вот именно с ума он и сошел. Я же в родительском комитете, я весь класс уговорила делать у вас эту прививку. И у всех нормально все, дети в гору пошли, развиваются. А у меня — кошмар!

     — Вероника Витальевна, пожалуйста, успокойтесь. Мы сейчас со всем разберемся, — поднял руку Кирилл. — Расскажите только по­дроб­но, в чем проблема. Как именно, по-вашему, Артём сошел с ума?

     Вероника пыталась что-то рассказать, но из ее груди вырывалось только яростное квохтанье, рык и прочие невразумительные звуки.

     — А может, сам Артём нам расскажет, — предположил доктор Рощин. — Ну, Артёмка, чем ты маму так напугал?

     — Я… Не уверен, — поднял глаза на доктора Артём. — Наверное, я при всех о фракталах заговорил. И маме стало стыдно.

     Вероника снова зарычала, но Кирилл жестом попросил ее по­молчать.

     — А при ком ты говорил о фракталах? — очень спокойно спросил доктор Рощин. С потолка по-прежнему свешивался надежный белый шнур, который так легко завязать в узел.

     — При соседях… И мама слышала.

     — Слышала… — простонала Вероника. — Артём, ты совсем ма­му не любишь!

     Глаза Артёма налились слезами:

     — Нет, как же я не люблю, ты же единственная константа… Да… Это-то и интересно. Гёдель же сначала доказал, что мир — это система, так?

     — Прекрати! — завизжала Вероника, вцепившись себе в волосы.

     — Нет, продолжай, мне интересно, — настаивал доктор Ро­щин. — Да, мир единая логичная система. И что?

     — А то, что Гёдель доказал и то, что любая достаточно сложная сис­тема не может быть полностью доказана внутри себя самой! То есть формально я не имею права говорить о константе для мира…

     — Заткнись! Заткнись! — снова не удержалась Вероника, под­хва­тилась с дивана и закатила сыну оплеуху. — Я не могу этого выносить!

     — А я вам говорю, что все в порядке, — голос доктора по-прежне­му был добрым. — Просто мы переборщили с дозой. Масса тела у Ар­тёмки маловата. Но на этот случай у нас есть специальный ингибитор.

     Рощин снова бросил взгляд на шнур. “Мой маленький эвакуационный выход, — с нежностью подумал он. — Маленький мой”.

     — Снова колоть будете? — вздохнул Артём.

     — Даже и колоть не надо, не волнуйся. Просто подыши из этой колбочки. Тщательно подыши. Ага, молодец. Ну, вот и все!

     Артём поднял голову. Вероника смотрела на него недоверчиво.

     — Мамочка, я правда себя очень хорошо чувствую! — радостно заявил мальчик. — И зуб перестал болеть. И вообще на все я смот­рю теперь позитивно. Пойдем отсюда!

     — Спасибо вам, доктор! Вы просто волшебник! Тёмочка, ты точно больше не будешь говорить о фракталах и о системах?

     — Конечно, не буду, — уверенно ответил Артём. — Моя жизнь — это мой выбор. А я выбираю быть успешным.

     Вероника заплакала слезами счастья. Рощин отвернулся. “Надо найти хорошую стремянку — сегодня”.

     — В школу пойдем? Или… — она подмигнула сыну. — По мо­ро­женому?

     — Можно и в школу. Только перестань плакать, ты демонстрируешь эмоциональную нестабильность. А мороженое — эмульсия из трансжиров и лактозы, нам с тобой это не нужно. Мы инвестируем в будущее.

     Счастливые мать и сын вышли из кабинета. Рощин бросил на шнур последний взгляд, — а крюк какой, советскую хрустальную дуру выдерживал! — быстро глубоко подышал из колбочки и проорал:

     — Следующий!

■ ■ ■

     — Можно? — маленькая крысовидная женщина с впалой грудью робко заглянула в кабинет.

     — Да, заходите, — величественно кивнула Тамара Игоревна. — Что у вас? Покажите диагноз. Нет, не этот, а тот, который я вам на­писала. Ага. А снимки? Ну понятно. Сейчас все запишем. Ка­ро­ли­ночка, пиши…

     Пышная юная Каролиночка лениво ответила:

     — А как же писать, если нас компьютеры не впускают?

     — Как? Опять не впускают? Я думала, это они только на Се­зан­це­вой не впускают, — Тамара Игоревна вздохнула. — Придется звать Лешу.

     Коренастый улыбчивый Леша появился очень быстро. Почти в ту же минуту вдалеке раздался взрыв.

     — Да вам просто ключ надо обновить. Вот сюда вводите номер телефона, а сюда пароль. Только я вас прошу, Тамара Игоревна, вы пароль вслух не говорите, вы его просто про себя подумайте и вводите.

     — Да как же я его вслух скажу, — возмутилась Тамара Игоревна, — если я его и не помню совсем. Леша! Что это такое? Всю жизнь без пароля, а тут — на тебе!

     — Да не всю жизнь, Тамарочка Игоревна. Год назад мы с вами выдумывали этот пароль. Вы еще записали его. В тетрадку.

     Взрывы и пулеметные очереди приближались.

     — Ну и что, что записала? Я уже выбросила давно эту тетрадку, она закончилась, — вздохнула Тамара Игоревна. — Ладно, сейчас вспомню. Так… так… А сколько лет моей дочери?

     Крысовидная пожала плечами.

     — Ну вот, никто ничего не знает. Вот так… Леша! А он говорит, что пароль неправильный.

     — А вы тот номер телефона ввели?

     — О господи, а какая ему разница? Все равно же мой телефон!

     — Тамара Игоревна, мне кажется, мой дом горит, — с истерикой в голосе сказала Каролина.

     — Когда кажется, креститься надо. Каролиночка, у нас еще семь пациентов, я тебя все равно не отпущу. Тем более что горит сейчас быстро.

     Через полчаса Леша вытер пот со лба и обреченно сказал:

     — Всё. Заработало.

     — Ну и хорошо, — спокойно ответила Тамара Игоревна. — А то навыдумывают! Мы же врачи, а не компьютерщики. И можешь идти. И подумай, что это такое, когда некуда больше идти. У меня вот пациент…

     Крысовидная посмотрела просительно. Взрыв прогремел со­всем рядом. Посыпались стекла, и Каролина бросилась их сметать.

     — Да, так вот. А вам я меняю диагноз! — решительно сказала Тамара Игоревна. — Давайте вместо пневмонии напишем тромбоэмболию. У вас кровь брали? Ну вот! Точно, тромбоэмболия. Я сейчас напишу вам лекарства, а вы на следующей неделе подойдите к семейному врачу, пусть подтвердит.

     Крысовидная закивала.

     — Тамара Игоревна, а я, по-моему, кота сегодня не впустила. Вот всегда впускала, а сегодня не впустила, — меланхолично произнесла Каролина.

     — Вот и отлично. Хоть кот не сгорел. Значит, вы поняли на счет диагноза? Или лучше… Знаете, как сделаем? Вы приходите ко мне еще через недельку. Там же не совсем ясно, вы еще не разрезанная. Жизнь прошла так глупо, так бездарно… только мерзость, пудра и вранье… Вот через неделю приходите — все иначе будет, все будет совсем по-другому.

■ ■ ■

     В этот день Мишенька понял, что что-то не так. Наверное, это особый день. Может, даже праздник.

     Допустим, утром Леся Валерьевна обычно всех обнимала. И в этот раз всех обняла, а его поцеловала — взасос, с языком. Язык у нее был толстый и мокрый.

     А в остальном все было как обычно, и Леся Валерьевна предлагала всем играть в конструктор и лепить из пластилина. И интересовалась, как спалось.

     И на завтрак опять давали кашу и какао.

     А потом включили музыку, и все сделали ножки, как будто бежим, а из ручек — крылышки. А потом были пальчиковые игры, а потом все вместе строили большой-большой замок из песка. И особый день был только у Мишеньки, и все об этом знали.

     Потом был обед. Все обедали обычно, борщом и пюрешкой с котлеткой, но Мишеньке принесли еду отдельно. Это была холодная каша с изюмом, пирожок с рисом и яйцом и что-то еще, но вонючее, Мишенька не пробовал. И во время тихого часа Леся Валерьевна легла голая в Мишенькину кровать, но это было как раз хорошо: Миша мерз, Миша очень мерз.

     Поэтому ему разрешили не доделывать поделку. И няня Нюша сказала о Мишеньке: “Отходит”, хотя он как раз лежал. Лежал и представлял деревянную хибару и старого музыканта, чьи пальцы бегают по струнам. И волны разбивались о камни, и ни одной волны было не сохранить, и Мишенька зарыдал об этих волнах и невозвратности, и кто-то сказал “Агония”, и океан дышал, и пахло жасмином и камфарой, и некому уже было слушать, когда Мишенька вежливо и негромко сказал “Помогите”.

■ ■ ■

     — Дорогие мои Соня и Артём! Я очень рада, что вы решили завести ребенка. Уверена, что этот ребенок станет радостью для вас и для общества, — Алла спрятала ножницы в ящик стола. На столе стояли всякие лабораторные колбы и банки с эмбрионами. — И — новые технологии позволят вам выбрать конкретные характеристики вашего ребенка. Вот чего бы вам хотелось на самом деле?

     Соня и Артём переглянулись.

     — Да ну, мы просто ребенка хотим.

     Алла хитровато улыбнулась.

     — Я вас уверяю, все так говорят. А потом ребенок становится безработным алкоголиком, инвалидом с аутоиммункой, и все кри­чат: “Алла Давыдовна, вы не предупреждали!”

     — Нет, ну хочется, конечно, — неуверенно начал Артём, — чтобы он талантливый был. И здоровый. Спортсмен!

     — Ну, спортсмен — это ты загнул, — осадила его Соня. — Немножко спорта, а в целом математик. Такой, с “искрой”.

     — Короче, лучший, — вздохнул Артём. — Зачем уступать кому-то.

     Алла кивала и строчила, как бешеная.

     — Ну, и финансовая стабильность, и признание, конечно, — будет глупо, если его не заметят.

     — Конечно, — ответила Алла Давыдовна и сунула ручку в рот. — Это все?

     — И еще чтобы выглядел нормально. Худощавый, без проблем с зубами, глаза — как у Артёмки, темные.

     Артём бросил на жену влюбленный взгляд.

     — Это, наверное, и всё. Считайте.

     — Нет, еще добавьте амбиции. А то ему карьеру делать не захочется. Вот теперь нормально.

     Алла Давыдовна оторвалась от своего листика.

     — Вы меня простите, но с такими условиями он проживет примерно пятнадцать лет.

     Супруги были шокированы.

     — Так мало? — сказала Соня. — Я хотела еще добавить способности к живописи и талант в ремонте… Ну ладно. Пусть пятнадцать. Мы нового успеем…

     Эмбрион в банке жалобно булькнул и пошел ко дну.

■ ■ ■

     — Я больше не могу.

     — Чего?

     Раиса Петровна подозрительно смотрит на покупателя, растрепанного зануду средних лет.

     — Извините, я, наверное, как-то не так сказал… Но у меня проблема. Не знаю, что покупать. Я больше не могу есть.

     — Не ешь. Я-то причем? — Раиса Петровна поправляет кольцо с золотым напылением. Товар принят, чай выпит: можно и поболтать, пока клиентов нет.— Молока вон купи, его вместо еды принять не вредно.

     — Я же и жить не могу… Нет, может быть, вы найдете возможность… ну, я не знаю… поговорить со мной, что ли… — голос покупателя становится совсем тихим.

     — С женой своей разговаривай! Жена у тебя есть хоть?

     — Нет-нет, вы не поняли, есть жена, Таня, она хорошая такая, прямо солнышко, и блондинка, и улыбается. Таня или Света. Нет, точно Таня. Да, так вот. Она прекрасно готовит. Сегодня на обед суп фантастический. Огненно-острый и при этом шелково-нежный. А к супу тонюсенькая лепешка с мясом, и из нее прямо сок брызжет. А к чаю — пирог с темной карамельной корочкой и нежной, почти жидкой сердцевиной из солоноватого сыра. Только я все это есть не могу, конченый я человек.

     — Почему это?

     — Дурак потому что.

     Раиса Петровна багровеет.

     — Тебе что, действительно делать нечего, кроме как мне мозг выносить? Взял хлеб для бутербродов с жидкой сердцевиной и пошел вон, пока из меня сок не брызнул!

     — Нет-нет, я же не шучу, я правда дурак. Даже новости не смотрю: все равно не понимаю ничего. Вот сегодня говорили, что среди пчел массовое самоубийство наблюдается из-за демпинга цен на сахар. И какой я вывод должен из этого сделать?

     — А такой, — Раиса Петровна стряхивает муку с застиранного джемпера, — что скоро мед подорожает. И надо сейчас его прикупить. И сахар тоже. Для выпечки и чая. И еще картошки, потому что универсальный гарнир.

     — Вот видите, — голос зануды теплеет, — как хорошо, когда вы все понимаете. У меня раньше сосед был, он мне вот так же все объ­яснял. А потом к нему осколок в квартиру прилетел.

     — Ишь, горе-то какое, — гудит Раиса Петровна.

     — Ага! — кивает зануда. — Я его и нашел: в ванной лежал со связанными руками, а из глаз гвозди торчали. И квартира обгорела, и вся семья погибла в неизвестном направлении. А что делать, если международное положение такое. Сейчас даже Санта-Клаус краудфандинг объявил, потому что у него кредитная история ни­ку­дышная. Ну, Санта, может, оленя одного продаст и выкрутится. А мне-то чего делать?

     — А ты возьми куриную грудку и масло для жарки. Тоже помогает, — советует Раиса.

     — Да нет, я ж не о еде, я о глупости моей. Люди даже в футбол дронами играют, а я элементарного понять не могу.

     — Ну, это они не от большого ума играют, — Раиса Петровна бросает взгляд на калькулятор и хмурится. — Ты хотя бы пиво для отдыха возьми или там риса для плова. А я тебе все расскажу.

     — Давайте пиво, ладно. Три по цене одного. И семечки. И расскажите, пожалуйста, как поумнеть.

     — Да зачем тебе умнеть! — Раиса Петровна быстро складывает бутылки в фирменный пакет. — Я тебе еще яблоки положила для перекуса. И яйца для авторитета. А умнеть ни к чему: теперь даже на фондовом рынке стоимость облигаций определяется подбрасыванием монетки. Интуитивный маркетинг называется. Ты прими себя и осознай свои плюсы.

     Зануда ошарашенно мотает головой.

     — Такого даже сосед мой не говорил! А какие у дурака могут быть плюсы?

     — Да уйма. К примеру, непотопляемость. Хуже не будет: сиди на жопе ровно. А еще — неожиданность, — Раиса Петровна вдруг улыбается. — Ты ж мой первый глупый покупатель. До тебя все были умные. Хорошо знали, как я их обманываю. Да что я — мы все обманываем, и я, и хозяин магазина, и банкиры, и правительство. Люди вопрос в интернете изучали, там для умных понятно все. А ты просто цветочек с запахом дзена.

     Зануда светлеет лицом.

     — Так что ты себя береги, — Раиса Петровна наполняет еще один кулек. — Я тебе тут смартфон завернула суперновый — без камеры и экрана. Помогает для цифрового детокса.

     — Вы не представляете себе, как я вам благодарен! Вы же меня от верной смерти спасли, — зануда тянет руку за пакетом и тут же получает подзатыльник.

     — Куда! Чек еще не пробит. Вас тут много, а я одна.

■ ■ ■

Вот история, к примеру. Саша, которому тринадцать, и Маша, которой одиннадцать, приехали из небольшого города на море. Они хотят всех удовольствий попробовать. Их встречает Лиза. Она всё уже пробовала. Ей все равно.

     А в нашем-то городе удовольствий не счесть! Вон девушка ходит в костюме мороженого! Вон мальчик дерется с другим мальчиком якобы насмерть, а на самом деле для рекламы курсов дзюдо. Вон куртками торгуют — или даже дубленками. Жара!

     Только на самом деле не так все было. Мальчика звали не Саша, а Виталик. Он немножко косой, всегда голодный и любит поспать. Девочка — не Маша, а совсем Настя. Она блондинка, приглуповата и любит бижутерию. И еще у нее есть “мальчик”. И она “ходит”. Для Лизы, то есть меня, совершенно непонятные концепты. У меня есть собака типа дворняга и много книжек. И это еще очень хорошо! У большинства одноклассников и такого нет.

     Мы с Виталиком и Настей идем в пирожковую. Харьковчане знают, что такое пирожковая, а я вот знаю, какая мерзкая еда пирожки — жирно, невкусно и за деньги. Потом мы покупаем “бусики” — стеклярусовую такую ерунду. Потом мы идем в кино — “стереокино — вам понравится оно”. Предполагается, что там будет так, как если бы мы сами находились в этом фильме. Для меня — или для Лизы, как думаете? — кино препохабнейшее, там находиться — себя не уважать. И очки давят. Но Виталику нравится. И Насте. Или Саше с Машей, какая разница, и вообще, какая разница, если кино, да за деньги, да в центре, да большого города.

     Перед отъездом все очень благодарят, Настя выбирает бусы получше, я стараюсь вежливо улыбаться, Виталик не хочет домой, хоть ты тресни, и… И проходит двадцать пять лет.

     Маленький городок у моря сжигают дотла. Не бойся, не бойся, Настя с Виталиком уцелели — просто друзья детства у них все сгорели, а сами они ничего. Да и я ничего, спасибо, все так же в большом городе, в той же колыбели для кошки, только теперь ее все боятся. А я считаю: чего бояться? Вот сегодня утром иду мимо поликлиники, и тут обстрел. И ничего! Бухой все так же спит на лавке. В очереди за хлебом хоть бы кто почесался. Накрашенная как шпилила на работу, так и шпилит.

     Большой город, красивый. Бусы, кино, беляши, обстрелы, ротвейлеры, куртки, портмоне. У некоторых даже работа. Кожа из дубленки. Связки из коктейлей. Мышцы из чебуреков. Майонезные нервы.

     И весь мой майонез на чебуреке отдам, чтобы вернуть ваших соседей, одноклассников, знакомых. И вас.

     Только майонеза не хватит.

■ ■ ■

Вот представь себе: актовый зал школы, пыль, бархат, роскошь, за­б­ве­ние, отчетность. Четыре ветерана приходят пообщаться с детьми.

     Вот первая, у нее руки трясутся так, что воды ко рту не поднесет. Первая — она кашляет, выплевывая куски себя — ко всеобщему отвращению. У нее длинные немытые волосы, на ней водолазка с катышками и застиранными рукавами, волосы перехвачены аптекарской резинкой, первая это я.

     Вот вторая, зачем скрывать, это ты. Это ты, моя принцесса, мы пытались тебя начесать, но ничего не вышло. Зато мы нашли тебе розовые лосины. Помнишь, как это было круто? А то.

     И еще двое гостей. Красавица Света с сережками, огромными, как хлебзавод. И Виталик. Он вообще с нами случайно.

     Вот представь себе: актовый зал школы, мы рассказываем, чем была для нас война. Пусть Света начнет, ладно? И Света начинает.

     Глаза мутные — печень, видать, накрылась. Бормочет пару слов о госпитале, но замолкает, трет виски — мигрень. Качается на стуле, будто сейчас свалится. Давай, милая, давай ты.

     И ты выходишь.

     Ты кричишь на них смешно и страшно, я невыносимо люблю тебя каждую минуту нашей жизни, но история не выходит, прости. Выходит, что ты стучала палкой и орала, но сбивалась и повторялась. Вышло так, что я тебя люблю больше весны, но эти дети, им все “лекарствами воняет”, плохие совсем дети, а ты у меня хорошая. Ну, перестань повторять это свое “мертвые — они как живые”. Ну, перестань, они над нами смеются.

     Иди ко мне, ну их к черту. Давай я.

     Я расскажу, что такое операции без анестезии, что такое бинты из одежды.

     Ничего я не расскажу, и мы вытаскиваем чемоданы.

     В чемоданах эти самые окровавленные бинты, в чемоданах заначки крупы, в чемоданах ссаные жирные тряпки, которыми надо мыть посуду.

     Все это пахнет. Но дети не слышат.

     Зато мы слышим.

     Виталик врывается в эфир и рассказывает восхитительную историю о том, как при прилете раскрутило катушку, оплетка сгорела, можно сразу сдавать. Виталик задыхается, но старается говорить бодро. Тема важная. Сколько спирта за эту проволоку.

     Дети, чистые, как пластмассовые ангелы, смотрят на нас. И только когда учительница дает отмашку “вопросы!”, одна из них, тощая, нескладная, то ли мальчик, то ли девочка, спрашивает. Она говорит: “А вы узнали тогда, в чем смысл жизни?”

     И Света отталкивает нас, она бьет тебя по лицу, чтобы прорваться к эфиру. И говорит: “Смысл жизни в сахаре! Без него сдохнешь, а если его слишком много — порвешься! Норма 3,9–5,5 ммоль на литр!”

     И дети начинают записывать.

■ ■ ■

Вот трамвай № 43, он немолод и несвеж, у него облезла краска, но под пылью не видно. Он хотел бы косметический ремонт, но денег на это не дадут еще долго: совсем недавно им занимались. Плеснули в морду ведро воды, демонтировали сидения, установили походные койки и таким образом освоили средства ряда грантов.

     — Согласно указу № 714 от 22 июня 2025 года в связи с острой нехваткой койкомест в стационарных медицинских учреждениях трамвайный парк частично перепрофилируется под мобильные больничные палаты.

     Частично, понял ты, кретин, частично — быстро запрыгивай, ну куда ты лезешь, двери закрываются, на повороте все вылетят к чертям, отойдите от дверей, ползешь, как черепаха.

     — Что поделаешь, у кого деньги, тот в больнице лежит, а остальных по трамваям…

     Андрей, младший сержант, минометный обстрел, осколочное в ногу, ты смотри, по бедро загипсовали — по-щедрому, старается не слушать и читает надписи на стенах трамвая:

     — Акція! Купуй 2, отримай 3!

     — …а мне говорят: Галя, у тебя ж вся голова в бинтах, нельзя тебе сейчас окучивать. Сейчас нельзя, а когда? Потом поздно будет.

     — Вам, Галина Петровна, все можно: вы при прилете пострадали, кто с вас спросит? А я, как дурак, на крыльце поскользнулся, руки выставил и… И что особенно жалко, даже не пьяный был. Хоть бы пьяный!

     — Осторожно, двери закрываются!

     — Полный трамвай народу, и никто не хочет пожилому человеку место уступить!

     — Так они же раненые…

     — Молчи уже, а то сам раненый будешь.

     — Мам, а мы точно в Испанию едем?

     — Конечно, милый. Просто надо потерпеть.

     — Кредит на мрію! Отримай до 100 000 грн за 15 хвилин!

     — Согласно указу № 715 от 23 июня 2025 года в силу нехватки трамваев, переданных в госпитальный фонд, все гражданские велосипеды, имеющие два колеса и руль, временно изымаются и отводятся под нужды городского транспорта.

     — …ну да, там прилет был, все разворотило. Ну, я и напоролась на арматуру. Но это ничего, не смертельно.

     — А если не смертельно, могла бы пожилому человеку место уступить. У меня спина. Спина больней ноги.

     — А я как же?

     — А ты ложись вон к тому толстому, дело молодое. Да не бойся ты его, у него вообще ног нет и по пояс чувствительность исчезла, я сама проверяла.

     — Екскурсії за найкращою ціною! Відчуй красу України!

     — Обед! Обед! Суп гороховый, без добавки!

     — Валя, а сегодня же второе обещали…

     — Обещать — не жениться, второе только для детей и пенсионеров. Да не переживайте, там опять вареные шейки, так что вы ничего не потеряли.

     — Піцерія “Адріано”: Смакуй життя!

     — Когда уже санитарка будет? Мне в утку срочно!

     — Она на Центральном рынке подсядет, потерпите пока.

     — И врачи там подсядут?

     — Не знаю. У меня капельница еще вчера отошла, обещали, что Ко­валенко поправит, так она вчера вообще не появилась…

     — Водитель! Какого хера мы стоим?

     — В связи с острой нехваткой велосипедов и согласно указу № 716 от 24 июня 2025 года любые нижние конечности человека, длина которых превышает 90 сантиметров, отныне признаются и учитываются как средства передвижения типа “велосипед” со все­ми вытекающими последствиями.

     — Мне таблетки утренние не выдали!

     — Водитель! Тут остановка должна была быть! Тут хирурги садятся — Коваленко и Запорский!

     — Некуда, мать вашу, садиться, неужели не видно? Я теперь до Космической не остановлю. Пусть на следующем рейсе садятся.

     — Стоматологія “Аль-Дент”: Ваша посмішка — наша турбота!

     Трамвай устал и хочет сломаться. У него скрипят оси. У него коррозия кузова. На поворотах проводка горелым пластиком воняет. На погоду тормоза так и крутит. Но грант освоен, до ремонта далеко, надо держаться. Завтра, через неделю, через месяц, через год его помоют и покрасят на зависть другим трамваям, грязным и совсем старым. А он просто немолод, это еще ничего, все мы там будем.

■ ■ ■

Идиоты. Идиоты и идиотство. Единственный раз, когда с утра дали и свет, и воду, — и именно в этот день надо пойти ко мне и звонить в дверь изо всех сил.

     Я ползу к двери. Чего трезвонишь, зараза? Мне шуба бежать не дает. Дорогая, красивая, в год смерти Черненко купленная. Куда ты ее, Тонька, носить будешь, говорили они. А вот куда. В туалет и в прихожую.

     Смотрю в глазок. Это Славик, племянник. Тот самый, которого я три года назад выставила вон, когда он заикнулся, что мой чехословацкий ковер со стены надо “выкинуть на мусорку, это пылесборник”. Ковер — это фундамент, на нем вся моя жизнь держится. Жизнь Славика держится на кредитах и крепленом пиве, он путает Черненко с Черномырдиным и вообще сопля утиная. Сам еще на горшок в дырку ходил, когда мы этот ковер по блату доставали. Не открою.

     Но Славику здоровья не занимать, шестьдесят два всего, кре­пень­кий. Трезвонит дальше.

     — Тетя Тоня, — орет, — выручай! Машину побил. Подержи бочку, это элитный заказ, стерлядь!

     Вот же ж кретин. Как можно было машину побить? Сам сдохни, а технику в целости держи, я считаю.

     Затащил синий пластиковый гроб. Внутри — штук пять рыб. Смотрят на меня. Глаза — один в один как у моей покойной свекрови: такие же выпученные, тупые и полные неоправданных надежд.

     Ночью свет погас окончательно. Вода начала схватываться. Я по­няла: если эти твари сдохнут, вонять будет до самого освобож­дения Крыма.

     Пришлось срывать ковер. Пыль стояла такая, что можно было задохнуться, но некогда. Обмотала бочку в три слоя, закрепив бельевыми прищепками. Сама залезла сверху, прижалась грудью к холодному пластику.

     Грела      этих гадов собой пять часов. Материла их, Славика, мэра и проклятых соседей. К утру отнялись ноги. Рыбы уснули. Славик написал смс: “Рыбу ешьте, я занят”. Идиот!

     Позвонила Лена из пятьдесят второй:

     — Марковна, вы живы? Там волонтеры полевую кухню притащили. Спрашивают тушенку или хоть что-нибудь.

     — У меня рыба, — отвечаю. — Пусть забирают, уху варят.

     Когда в подвале разливали бульон, мне поднесли миску. Я посмотрела на рыбью голову в тарелке. Свекровь глядела на меня из бульона с укоризной.

     — Заткнитесь, мама, — буркнула я и зачерпнула побольше.

     Одно радует — ковер рыбой не пропахнет. Пыль только выбить надо, как потеплеет.

     И еще поживем.

■ ■ ■

В квартире Виталия Петровича было тихо и очень чисто, потому что темно. Мусор в темноте не отыщешь, это все знают.

     — Петрович! Ты дома?

     Без стука и с сопением — это, конечно, Паша, сосед. Кот Ар­нольд чихнул от сквозняка и отвернулся.

     — Смотри, чего у меня, — сказал Паша, выставляя на стол небольшую белую коробку. — Саня отдала. Какая-то гуманитарка. Ты ж по-английски читаешь, вот и разберись.

     Паша открыл коробку. Внутри лежали массивные восковые свечи и керамический подсвечник-абажур.

     — Называется “Осознанный уют с запахом зимнего кедра”.

     — Это в Европе сейчас модно, — вспомнил Паша. — Эко­ло­гич­ный обогрев. Ставишь свечу, накрываешь этой штукой и греешься. Островок тепла.

     Петрович посмотрел на керамическую безделушку. В комнате было +12.

     — Пишут, что керамический купол-абажур концентрирует теп­ло для мягкой диффузии аромата. А аромат создает торжественное настроение, — Петрович взял свечу, понюхал. Пахло действительно дорого. Не парафином с рынка, а чем-то из прошлой жизни, где были отпуска и аэропорты. — И помогает пережить темные времена и восстановить ментальный баланс. Свечи сделаны из воска пчел, которые не подвергались стрессу.

     — А там не написано, сколько таких свечей нужно, чтобы хотя бы макароны сварить?

     — Не юродствуй.

     Они зажгли свечу. Накрыли ее керамическим колпаком. Сели рядом.

     Они сидели полчаса. Свеча горела ровно. Керамика чуть со­гре­лась.

     — Ну как тебе? Чувствуешь? — шепотом спросил Паша.

     — Чувствую, — так же тихо ответил Петрович. — Чувствую, что если я сейчас чихну, то наш инновационный обогреватель потухнет вместе с остатками моей надежды на завтрашний день.

     Снаружи бахнуло. Не сильно, но стекла в рамах привычно звякнули. Огонек свечи дрогнул.

     — Знаешь, Паша, — сказал Петрович, глядя на ровный свет. — Это ведь гениальная вещь. В ней вся суть нашей нынешней жизни.

     — В смысле?

     — Она требует от тебя осознанности — то есть ты должен убедить себя, что тебе тепло, просто потому что иначе совсем хреново.

     Паша вскоре ушел. Свеча, не выдержав сквозняка, мигнула, тихо погасла и больше не зажигалась.

     Петрович нащупал на столе инструкцию и подсветил себе зажигалкой. В самом конце, под списком экологических сертификатов, было указано: “Для достижения максимального эффекта рекомендуется использовать в пространствах с панорамным остеклением. Вдыхайте аромат кедра и осознавайте ценность каждого момента”.

     Петрович посмотрел на свое окно, забитое деревоплитой и занавешенное старым пледом.

     — Осознаю, — сердито сказал он. — Всей душой осознаю. Пчелы у них стрессу не подвергались.

     Сбросил ботинки, залез под три слоя одеял и прижал к себе холодного кота. Кедром от Арнольда не пахло.

■ ■ ■

Они впятером сидели рядом с пунктом выдачи, и видно было, что сидят давно. Шарфы и рукавицы уже не согревали: в ход пошли одеяла и спальные мешки.

     — А когда обещали-то? — спросил тоскливо Геннадий Алек­сеевич.

     — Да вроде сегодня, — неуверенно ответил Костик, опухший юноша в очках. — Хотя, может, и завтра. Если бы просто гуманитарка, ни за что не стал бы сидеть.

     — А вы уже пробовали? — вмешалась Елена Сергеевна, женщина с большой брошкой на шапке. — Я пробовала, мне так помогло! Как заново родилась.

     — Вот, точно! — поддержала ее Света. — Это вам не тушенка, это реально помогает выжить.

     — Да! Я ту хамку из регистратуры заставила на одной ноге стоять и кукарекать! А потом она мне полы кофтой своей мыла, — улыб­нулась Елена Сергеевна. — Должна же быть справедливость на свете.

     — Полностью с вами согласна! — Света кокетливо поправила не­мытые волосы. — Каждый должен получать то, чего он заслуживает. Мне в прошлый раз предлагали прыгнуть с небоскреба в бассейн, полный шампанского.

     — Да вы что?!

     — Да, да! И сотни знаменитостей стояли у бассейна и смотрели, как я плыву. Это только те, кто смог оплатить билет. А остальные смотрели онлайн-трансляцию!

     Света мечтательно улыбнулась, а Геннадий Алексеевич скривился от отвращения.

     — Дурацкая история! А вам чего сделали? — спросил он у Сени, который замотал ноги пакетом с надписью “Эмоциональная ком­пенсация. Блок 4”, а значит, тоже имел опыт получения помощи.

     — Да стыдно даже рассказывать, — Сеня потупился. — В общем-то, ничего. Оставили в покое. И жил я в маленьком домике. Гулять ходил. На птиц смотрел. Июнь, знаете ли. Облака.

     — И все? — поразился Костик. — Я бы на такое не подписался. Мне в прошлый раз вертолет все желания выполнял. Деньги! Женщины! Тортики в три этажа!

     — Так я и хотел один побыть. Чтоб не дергал никто, — пояснил Сеня. — Ну, и питание мне обеспечили. Хлеб, сыр, коньяк во фляжке. Виноград черный. Белье свежее.

     Геннадий Алексеевич затрясся от возмущения:

     — И вы себя людьми называете? Потребляди! Трусы вам дали чистые, тортик — и вы уже всем довольны! Я в прошлый раз потребовал к себе всех этих, самых главных. Которые заводы, кровь страны, просрали. Которые труд миллионов предали. И сказал им: ваши банковские счета, гниды, обнулены. Все пошло на строи­тельство станций, школ, больниц.

     — Донченко Арсений! — выкрикнула высунувшаяся из дверей волонтерка.

     — А почему он первый? — возмутилась Елена Сергеевна. — Я еще позавчера записывалась!

     Сеня виновато пожал плечами и скрылся за дверью. Геннадий Алек­сеевич продолжал:

     — А потом взял пистолет и просто всех этих тварей…

     Но Сеня уже вернулся.

     — Ваша очередь, — обратился он к Геннадию Алексеевичу. — Только эмоциональная поддержка закончилась, сегодня выдают сар­дины, рожки, кофе 3 в 1 и гематоген.

     — Это возмутительно! — взвилась Елена Сергеевна. — Какое они право имеют! Мы же действительно на грани, мы буквально погибаем!

     Костик разочарованно присвистнул, Геннадий Алексеевич выругался. А Света уткнулась в коленки и заскулила, как брошенный щенок.

     — Ну что вы… — смущенно сказал Сеня. — Ну, это же неплохо. 3 в 1 — это ж на троих пакетика хватит. А еще и гематоген.

■ ■ ■

Совершенно невозможно было понять, на каком она этаже. Темень беспросветная. Да и какая разница, на третьем или на пятом, — ей-то на пятнадцатый, то есть еще плюс бесконечность. Еще две ступеньки. Итого девять.

     В школе Анна Степановна любила математику. Пятнадцать умно­жить на восемьдесят два года — это сколько будет? Это много, как ее пенсия. Больше тыщщи. Плюс-минус бесконечность.

     Ну, хоть Мирочку покормила. Хоть так. Еще три ступеньки, потом отдых.

     — Анна Степановна, это вы? — раздался голос снизу. — А вы не подскажете, на каком мы этаже?

     Это Артём-очкарик, догадывается по голосу Анна Степановна. Тоже со счета сбился, надо же.

     — Еще чуть-чуть — и будете на седьмом, — раздается голос сверху. Этого Анна Степановна не узнает, но голос очень нетрезвый. — Еще чуть-чуть — хотя какой смысл вам быть на седьмом? Ни тут, ни выше ничего хорошего. Хватит уже. Приплыли.

     — Мне надо. У меня там фиалка, — уверенно ответила непонятно кому Анна Степановна. Она сама понимала, что врет. Фиалка загнулась прошлой весной. Смысла подниматься действительно не было.

     Снаружи бахнуло — тяжело, низко. Дом слегка качнулся, в шахте лифта что-то оборвалось и грохнулось.

     — К нам прилетело уже? — удивленно спросил голос сверху.

     — Нет, это в третий подъезд, — с готовностью ответила Анна Степановна. — Вечно у них все не слава богу. И на уборку они не скидывались.

     — Ну, если на уборку не скидывались… — протянул голос сверху. С седьмого этажа забулькало, резко запахло коньяком.

     — Слышь, мужик, — вдруг каким-то незнакомым, тонким голосом сказал Артём. — Дай глотнуть.

     — Поднимайся! — хохотнул пьяный голос.

     И не успела Анна Степановна позавидовать их детской бесшабашности — на пятнадцатый им не надо, кошка Мира не ждет от них мясного жемчуга из овсянки на курином отваре, — как внезапно загорелся свет, резкий, люминесцентный.

     — Дали! — выдохнул Артём. — Дали, черт возьми! Живем!

     Выяснилось, что Артём весь измазался в побелке, а сидевший на седьмом неизвестный алкоголик — очень худой и длинноволосый. Выяснилось, что от радости никто не может понять, что делать — бежать вверх по этой уютной освещенной лестнице или спускаться вниз и проверять, не запустили ли лифт. Они начали суетиться, помогать друг другу, почти смеясь. И тут раздался характерный нарастающий свист — тот самый, который в Харькове знают все. Звук, который не оставляет времени подумать.

     И лестница покрылась телевизорами, из которых неслись бурная музыка и аплодисменты. И отдых в Египте со скидкой семьдесят процентов, и масло сливочное буквально нипочем. И сыпались, сыпались лотерейные билеты — все выигрышные.

■ ■ ■

Нет ничего особенного в том, чтобы мерзнуть на трамвайной остановке. Все так делают.

     Виктор Сергеевич курит, пытаясь согреть горло горячим дымом. Не получается. Бетонная плита под ногами вытягивает тепло из подошв. Ветер находит малейшую щель между курткой и шарфом и насыпает туда толченого стекла. Кожа на лице становится фарфоровой, покрывается трещинами, осыпается под ноги.

     — А я говорю, это все подстанция. У меня кум на ГЭС, он знает. Пять дней, говорит, и все. И все!

     А кто-то еще ухитряется разговаривать.

     — Вчера Еве пришлось свой кусок минтая отдать. Чтоб не орала в темноте. Конечно, ей без света страшно, она же кошка, она замерзнуть может.

     У женщины с кошкой лицо намазано кремом с противным запахом советского детского сада. У женщины с кошкой есть дом. Без ветра. С минтаем. Где этот чертов трамвай? Может, он вообще не придет?

     — …под одеяло залезет — и нормально. И я точно так же. Лежу и думаю: сорок семь лет ждала лучших времен — и дождалась…

     Пустые рельсы издевательски блестят, напоминая, что транспорт — довоенный миф. Виктор Сергеевич делает вид, что ничего не слышит, и женщина переключается на молодую мать с ребенком:

     — Милая, а что с сыночком у тебя? Почему скулит? Холодно? Ну, так всем холодно, никто ж больше не скулит, ай-яй-яй, ты ж мужик! Как тебя зовут? Нет, тебя понятно что Марина, его как зовут, я спрашиваю. А что, Тёма не разговаривает еще? А пора уже! Мой Игорёк в полтора уже “Муху-Цокотуху” наизусть читал, честное слово!

     Виктор Сергеевич отключает слух и старается думать о турбинах — идеальных, симметричных, теплых. Но Тёма завывает действительно пронзительно. Завывает и бьется в дверь магазина. Наверное, хочет погреться.

     — Не работает магазин, что ты, еще с начала войны… А вы к врачам не ходили? Сейчас же столько отклонений всяких… Ой, кажется, трамвай!

     Виктор Сергеевич спешно выбрасывает окурок. Бумажная куртка и жестяные джинсы спохватываются и начинают чуть-чуть согревать.

     — А, показалось… Да, так вот, а мычать, как корова, не надо, сама скажи ему! В наше время никто не сюсюкался. Ой, мамочки, вот же трамвай, вот он!

     Старый одноглазый трамвай останавливается. Из открывшейся двери вырывается облако густого влажного тепла с божественным запахом железа, старой обивки и мокрых курток. Виктор Сергеевич на негнущихся ногах приближается к дверям и слышит:

     — В депо!

     Люди вваливаются в салон. Никто не спорит. В депо так в депо.

     Трамвай поворачивает, и Марина говорит Тёме удивленно:

     — О, смотри! Нам свет дали.

     Одна-единственная девятиэтажка горит желтыми квадрата­ми окон. Там, за этими окнами, сейчас закипают чайники. Вклю­чаются обогреватели. С готовностью пищат микроволновки, дрожат холодильники, мигают всеми цветами радуги роутеры.

     Трамвай прибавляет ход и уносится все дальше от одинокого освещенного дома. Тёма отрывает нос от стекла, смотрит на свои пальцы и отчетливо говорит:

     — Пиздец.

2026 г.