Козлиная песнь (τραγῳδία)

Над миром летит песнь козла — траго-эдия

Рога его — мост между зыбью и твердью

Земля встала дыбом — оскалились горы

к орлиным гнездовьям воздев коридоры

Внизу грохот вод — там проходят народы

Ковчег их потерян — завет их со смертью

Он смотрит и смотрит в ослабшее сердце

зачеркнутым глазом из серого кварца

Копытом уперся в скалу — различая

обманщиков жалобщиков книгочеев

Вот так же Господь проникает очами

в сердца человеков сквозь круглые дверцы

Иду и молю его: пусть я все помню

Пусть он меня любит и солнце огромно

и солнце огромно но с привкусом стали

и в соли морской его флаги и снасти

Козел безусловно он образ Христа

Рога его крест — он Отцом нам дарован

Не им ли посажен шиповник олений

Не он ли Аккада чешуйчатый гений

Не он ли скукожен в извилинах мозга

Вот он уже маг — сучковат его посох

Вот он уже принц и несут на подносах

всех подданных слезы их жемчуг и деньги

А в остов его когда кончится битва

запрячут крик цифр перестук алфавита

Оттуда — из черепа пепла и пыли

я помню — нас вынули и сотворили

чтоб в мятной долине плясать легкокрыло

где каждый прыжок нам зачтут за молитву

Сицилийская карта

Я купил намедни у монаха

новую прекраснейшую карту —

рисовал картограф-сицилиец.

Старую мою отдам Айзэе:

за нее он предлагал щеночка

волкодава с пятнышком на шее.

Меньше там моря, и земли турков

ложно обозначены как остров.

Продал мне монах и Бестиарий —

книгу о животных, что доселе

были нам в Оксфорде неизвестны.

Как же худо жили наши предки,

ложными картинами питаясь,

ничего не зная о парандре,

слыхом не слыхав о мантихоре

и моря озерами считая.

Господи любимый и всесильный!

Мыслью ты проникнуть мне позволил

за границы видимого мира.

В сад Эдемский, что на карте сверху,

в Индию и в Грецию и к персам.

Ты меня сподобил жить в Оксфорде,

где цветут ученость с благочестьем,

где родился наш король Джон Лэкленд.

Прежде лишь бродяги врали враки.

А теперь открылся мир надземный

и подземный, мир безвидных духов

и подводных ядовитых гадов.

Больше стран, чем было у Страбона.

Больше звезд, чем было в Альмагесте.

Мы — свидетели последней правды,

a другая будет только после

Нового пришествия Иисуса.

Мариупольский трамвай

Там Гумилев заблудился, влекомый

пулей, и кровь его пьет трава.

Там звоны лютни, дальние громы.

Кто успел запрыгнуть в трамвай?

Вот говорит мне кума Наталья

(смотрит вперед, будто неживая):

У нас в Мариуполе прям летали

раньше могутние чудо-трамваи.

Их завезли, здається, из Франции:

табло, телевизор, вай фай с рекламой,

окна огромные, сиденья с глянцем…

Как дізнатися, что с братом и мамой?

Десять дней нічого, хоча й вбийся,

а в новостях — рельки як скрутни.

Я ей в ответ: починили рельсы,

чудо-трамвай остался могутний.

Он ходит, но только без остановок,

хоть выйти просятся пассажиры.

Он правда новый, и рельсы новые.

Все смотрят рекламу, и все в нем живы.

Он не заблудился, маршрут исчислил.

Вагоновожатый-то — малый ловкий:

до Индии духа, Освенцима мысли

расставил заправки и остановки.

Внизу остался город Марии,

приморский маленький Мариуполь.

Машенька, там о тебе говорили —

Бросьте оружие! — в черный рупор.

Бабка Настасья

Бабка Настасья

просила небо:

мол, держись, не падай!

Била на жалость —

и небо держалось.

Только вчерась вот

сил у ней не было.

Она бы и рада —

но весь день лежала.

Небо подумало: померла старуха,

теперь уже можно —

и на землю рухнуло.

■ ■ ■

Вот уже люди идут

вот уже новые люди идут

вот уже новые люди живые идут

вот уже ближе они стрельни

Саньк

говорит танк

Ваньк

отвечает танк

зачемтакзачемтакзачемтакзачемтак

Епифания: белое

Хорошо в этом парке дышать тревогою белой.

У щеки тайно веет голубь по имени гибель.

Очертанья мира вдали набросаны мелом:

океаны те же — но берега другие.

Снег всех утр-вер-снов-теплого хлеба даром,

в нем луна от солнца прячет свои осколки.

Пес лизнул, скуля; оглянулся — хозяин рядом.

Все же что-то не так: разве не было тут киоска?

У совы хоть перья. Как им без шкур, с вялым носом?

Хвост отсутствует; правда, сколько хочешь кормежки.

Зиму эту зовут Епифания — холодно-сонно.

Завести собаку? Нет, лучше белую кошку.

В лицевом стекле космонавта всегда времена года.

Мы летели в Рим, в мир — смотреть, как кричит мрамор.

И ревнивое время нам не простило долга:

стали мороком прежних людей — а были им раем.

Ожил рдяный Марс в цветной пыли диорамы —

сосны стали войском, перебирают ногами.

У груди щиты блеклых солнц, их львиные морды,

вдоль реки хруст-гомон-визг-шелестенье бумаги.

Где все книги мои: Дионисий

          Тело человека

                    История портрета?

Это их принесли в жертву Ахейской Минерве?

Там была планета одна: ее информация стерта,

а другая светит, как воспаленный нерв.

Белое, белое — тайна, отменяющая все тайны!

Пусть растаю я, но вокруг останешься ты.

Епифания! Сумрак лица твоего подо льдом. Нестерпимо святая!

Трепеща, нательные крестики нащупывают кусты.

Нежные танцы со смертью

1. Ты птица

Невнятная и теплая погода.

Деревья книги, листья буквицы.

Поводырями дождика слепого

Бегут вперед еще сухие улицы.

Коль любишь ты меня, танцуй с другой, —

Сказала я, танцуя с ней; ты птица

С глазами женщины; то ты слетаешь с гор,

То в ситцах волн решишь порыться,

Чтобы найти лицо того лихого морячка

Что прыгнул за борт; целый флот турецкий

На нас пошел; вод потускневших качка,

Стук весел ледяной и замиранье сердца.

2. Фонтан Тритон

Если так хочу умереть — почему так хочу жить?

Вероятно, все приходят с этим вопросом.

A психолог мраморным ртом выпускает воду.

                                                                                          Не пить, —

написано на табличке. Eсть торс, нет носа.

Чего-то нет на всём: статуях и домах.

Ум поселяется в несуществующей тихой части.

Небытие: его сумочка с проездным, его мех,

прозрачные ласки без конца и зачатья.

Если я так люблю тебя, почему вдвоём

никогда подолгу — и разве не всё, не все так?

Выйдет луна; вместе давай повоем

о плывущих наверх людях и других предметах.

3. Carcinoma mammae

Смиренный дух живет внутри меня.

Как тут ему не тесно — непонятно.

Реснитчатый, он золотит начало дня,

он ежик сумерек и шерстка ночных животных.

Его нащупаю в груди и улыбнусь:

уже он там перебирает что-то в сердце.

Ну больно иногда, колотят лапки — пусть,

раз столь животворное в меня вселилось тельце.

Он тянет сладкое густое вещество

еды, вина, луны с подтеками из света.

И тошнотворная прозрачность ничего

с ним не страшна, как кончившееся лето.

Канал Рапенбюрг в Лейдене, петушиная косточка

Смотрятся стены в меня, но не видят дно, где я прячу все, что мне дорого:

двух утопших младенцев кресты, кольчугу времен испанской осады,

косточку петуха, канотье господина в потертых ботинках, которого

уводили солдаты в Польшу по мосту, потом через сад.

Прыгай с моста в канал, — шептали ему, — тут полно народу, и все мы

в быстрых рыб превратились; плывем, а головы человечьи.

Но плечи поднял господин, отвернулся: зябко там будет, тесно

тучному посреди теней, рябью стальной искалеченных.

Он ушел танцевать со смертью, розу сорвал и в петлицу продел — кассир или цадик.

Смерть его дразнила: рохля. Я знаю ее: чуть что — расхохочется.

Или вдруг соберет со дна мобильники с фотками свадеб.

Как ей хочется замуж! Плохие сотрет, слезу смахнет — одиночество.

Тут скользит вдоль деревьев одна со сладостным плеском.

Кто течет бок о бок — тому никогда не встретиться.

У меня сотни влажных ртов, а выговорить “соседка”

трудно — как волной взойти на высокую лестницу.

Я на грудь надевал кресты усопших и их кольчуги,

повторяя клятвы, вставал на одно колено.

Я себе приснился как рыцарь, а утром в окне услышал: погугли,

как вскрывают вены, чтобы совсем, как вскрывают вены.

Я себе приснился как книга — на дне моем гасли буквы:

весь типографский набор Йост рассыпал, напившись до чертиков.

Вывеска “Цветы”, сансериф газет, круглый почерк Греты — письмо, пропахшее луком

Йосту отдали потом — с косточкой петуха, в мокром конвертике.

“Я была твоей, но кольцо ты подарил Оливии.

Разве моя коса тоньше ее косы?

Ты в мою впивался губами грудь, не в ее; возле маркграфской ивы

я в холодную воду ушла — боль была слишком сильной”.

Кроткий пастор в рубашке с пятном отпел; там еще старик беспамятный ныл: какой это птицы свист?

Выпь, — пропела война; книга судеб распалась на литеры.

Полутемный город мечтал сгореть, всеми башнями выйти ввысь.

Я мигал, причмокивал, корчился — тоже гадал, как выйти.

Перестать полоскать занавесочки, двигать груз,

выплыть в море открытое небо без дна и границ

и услышать: ты, от берегов теперь свободный и русла,

принят в орден навек растворившихся, сумрачный рыцарь.

Аборт

Стихотворение об аборте вряд ли напечатают.

С обеих сторон будут тыкать пальцами

в глаза каждой букве.

Дедушка Иосиф был женский доктор.

Он владел искусством гипноза:

мог поднять женщину в воздух —

и она забывала о боли.

Приходили жены нескладных отцов,

не умеющих сдерживать семя.

Видели на звездах своих детей и плакали,

в окне, в комнате в коммуналке,

с тремя детьми, мужем, свекровью в платочке.

После аборта в белой лоханке

мертвый малыш, каждый пальчик его и пятки.

Дед Иосиф говорил: прощайте себя и живите —

и мыл длинные пальцы холодной водой: не достать горячей —

в раковине, чугунной, тоже покрытой эмалью.

Женщины приходили вечером и убегали в полночь,

запахнув драповые пальто с воротниками из кошки.

Иосиф Иудович кивал сестре и отпускал ее,

чтобы она тяжестью полного тела исторгла музыку снега.

Сторожиха ему кланялась, как недавно барам.

Однажды он увидел черный воронок

у своего дома четыре квэ четыре.

Остановился в подворотне.

Сердце поднялось к горлу.

Тут в полночном мире демонов страха и шепота

раздалось: “Надю, надомницу, взяли”.

Она пришивала к простым платьям белые кружева

и брала за работу рубль —

подспорье матери-одиночкe.

Белое выигрышно подсвечивает лицо.

Когда Надю уводили,

она бросала дикий взгляд на окна,

где остались ее дети теперь ничьи.

Иосиф Иудович легко поднялся

на второй этаж — при царе тут жил купчик.

— Эст, заны азэй гут котлеты, — сказала Нина. —

Пишут: будет война с капстранами, выпей полстопки.

— Лучше я перед сном…

Дай-ка руки снова помою: мало ли что там,

под ногтями.

Боль унижает.

За окном

птицы на холоде умирают без боли.

Войны всегда.

Фонари редко.