От редакции. Адриан Якобовиц де Сегед родился в Вене в 1935 г. В 1938 г. после аншлюса Австрии его семья переехала в Нидерланды, на родину матери Адриана. Изучал право в Лейденском университете, а русский язык, как и многие голландцы своего поколения, выучил во время службы в армии, в те годы обязательной: строевая подготовка могла быть заменена на интенсивные курсы русского языка (чтобы иметь возможность допрашивать советских военнопленных в предполагаемой войне). После армии поступил на дипломатическую службу и был направлен в СССР. В дальнейшем работал дипломатом во многих странах мира и завершил свою службу послом Нидерландов в США. Выйдя в отставку в 1997 г., опять отправился в Россию, на этот раз в качестве частного лица, и поселился в Ярославле, где провел несколько месяцев. В течение многих лет с перерывами вновь учился в Лейденском уни­верситете на отделении русистики.

     За свою жизнь Адриан Якобовиц де Сегед написал (и продолжа­ет писать) множество писем. Основу настоя­щей пу­б­ликации со­ста­ви­ли письма 1964–1966 гг., которые он отправлял матери и друзь­ям, работая секретарем посольства в Москве. Пе­ревод их заверен самим автором. Публика­ция продолжится в следующих номерах журнала.

Введение

В Москву я прилетел в субботу, 1 февраля 1964 года, вечерним рей­сом KLM. В аэропорту меня встречали мой предшественник Г. Й. ван Хаттум и секретарь-архивист Схейле. Дорогу в город обрамляли заснеженные березовые и еловые леса — более русского пейзажа вообразить трудно.

     Я был холост. Как правило, Министерство иностранных дел отправляло в страны Восточного блока только семейные пары. Для меня сделали исключение: я знал русский — и этот факт сыграл роль. Нидерландская служба внутренней безопасности провела со мной подготовительную беседу. Меня предупредили, что в Москве ко мне будут подсылать красивых женщин, дабы меня скомпрометировать. КГБ приложит все силы, чтобы предъявить мне серьезное обвинение — соблазнение невинной девушки и ее беременность, настоящая или мнимая. Если я соглашусь предоставить им кое-какую информацию, то они не дадут делу хода. Таким образом КГБ попробует меня завербовать, так что мне следует быть начеку.

     Мой предшественник был женат, и советское Управление по об­­служиванию дипломатического корпуса (УпДК) выделило ему пожилую домработницу. Однако примерно через две недели пос­ле того, как я подал документы на визу в Советский Союз, УпДК заменило ее юной красавицей по имени Светлана. Она явно предназначалась для меня. По совету ван Хаттума я попросил Светлану приходить не слишком рано, чтобы не заставать меня в постели. Так что утром она бегала по магазинам, а потом готовила обед.

     Тем не менее Светлана недвусмысленно со мной заигрывала. В один из первых дней моего пребывания в Москве, когда у меня еще не было машины, мы поехали с ней на метро улаживать посольские формальности. По пути она то и дело хватала меня за руку, прижималась, пока на одной из станций я, потеряв терпение, не оттолкнул ее на глазах у изумленных пассажиров. С тех пор она оставила меня в покое.

     Как выяснилось позднее, начальство поручило ей во что бы то ни стало склонить меня к женитьбе, чтобы затем укатить со мной на Запад. Больше от нее ничего пока и не требовалось, а Запад был мечтой каждого молодого советского гражданина.

     Моя книга посвящена именно таким историям и основана на письмах, которые я отправлял домой, а также на дневниковых записях. В ней собраны зарисовки, путевые заметки и личные впечатления о жизни в Советском Союзе 1960-х годов — эпохи Хрущева и Брежнева, без политического анализа.

Подготовка к поездке

Я собирался поехать в Москву на машине, но мой предшественник отговорил меня делать это зимой. К тому же нидерландским ди­пломатам запрещалось пересекать непризнанную на тот момент Восточную Германию. Выбор автомобиля, “Фольксваген-Жук”, ван Хаттум одобрил, но посоветовал установить два аккумуля­тора. И был прав — с ними мой “Жук” заводился всегда, кроме тех редких случаев, когда температура опускалась ниже минус 27°C. В такие морозные дни москвичи ставили под капот нагреватели и подключали их длинными проводами прямо к своим квартирам, нередко расположенным на высоких этажах.

     По словам ван Хаттума, квартира, где мне предстояло поселиться, была двухкомнатной, с тесной спальней, куда едва помещались две кровати. Всю мебель ван Хаттуму пришлось покупать самому, и он намеревался забрать ее с собой. Еще в мае 1963-го посольство заказало полное оснащение квартиры — стандартную мебель, посуду и прочее, — однако к концу года ничего из заказанного так и не появилось. Ван Хаттум посоветовал мне обратиться в министерство, к господину Тер Мейеру. В противном случае заботы по обстановке квартиры легли бы на меня. К счастью, к моему приезду квартира была полностью меблирована, и я лишь добавил несколько личных предметов, в основном картины.

     Ван Хаттум дал мне еще два напутствия: не забыть написать послу традиционную записку и встретиться с первым секре­та­рем П. Й. По­лаком, находившимся на тот момент в отпуске в Нидерландах.

     “Традиционная записка”, как выяснилось, была стандартным письмом, в котором новый сотрудник извещал посла о своем прибытии и выражал готовность “служить под его началом” или, в более современной формулировке, “под его руководством”. Выбрав второй вариант, я отправился с визитом к супругам Полак. Полак был присяжным переводчиком, женат был на русской. От той встречи в памяти сохранились два совета: обзавестись серой или черной фетровой шляпой, уже тогда старомодной, но “совершенно необходимой” для официальных мероприятий в Советском Союзе, и купить сифон для превращения водопроводной воды в газированную. Я послушно выполнил оба совета. Шляпа была надета лишь однажды, да и то не мной, а пос­лом, когда в один из ноябрьских дней его пригласили посмотреть парад на Красной площади. Купленным же сифоном я не воспользовался ни разу, поскольку в России, как оказалось, была превосходная газированная вода (пусть и чуть дороже приготовленной в домашних условиях).

     Накануне приезда в Москву я посетил ряд учреждений и компаний, так или иначе связанных с Советским Союзом, — от Нидерландского банка (в ту пору еще действовала система двусторонних расчетов) до Объединенных машиностроительных заводов (ОМЗ), строивших в СССР химические предприятия. Я также нанес визит советскому послу Тугаринову. “Три четверти часа говорили по-русски о пустяках, — записал я в своем дневнике. — По моей просьбе присутствовал переводчик. Вопросов мне поч­ти не задавали, лишь поинтересовались, говорю ли я по-русски и нахожусь ли на дипломатической службе, иными словами, не направляют ли меня в Москву с некой особой миссией”. Со­ро­ка­пятиминутная беседа отражала спокойный характер отношений между нашими странами, тем более что принимал меня сам посол. Неудобных тем мы не касались. Когда я спросил посла, удалось ли ему поездить по Нидерландам, он ответил, что недавно побывал во Фрисландии. Впоследствии выяснилось, что побывал он там вынужденно, пытаясь добраться до Тексела, где проходили памятные мероприятия по случаю годовщины грузинского восстания 1945 года, но воспользоваться военно-морским портом Ден-Хелдер ему не разрешили. По­сол не стал рисовать идиллическую кар­тину жизни в Советском Сою­зе: в Москве по-прежнему ощущается нехватка жилья, сказал он, и ехать туда следует не с романтическими иллюзиями, а с от­кры­тым критическим взглядом на происходящее. Он посоветовал мне попутешествовать всласть и непременно по Средней Азии.

     В дальнейшем мне еще не раз предстояло встретиться с Ту­га­ри­новым, но об этом позже.

Москва, 3 февраля 1964 года, из дневника

Мой первый рабочий день в посольстве закончился, и у меня наконец появилось свободное время. Воскресенье 2 февраля пролетело незаметно — на английской загородной даче, где для ван Хат­тума устроили обильный прощальный ланч.

     От посольства в Калашном переулке до Красной площади оказалось всего двадцать минут ходу. На башни Кремля сыпал снег, площадь пересекали редкие фигуры в черном. Передо мной возвышалась кремлевская стена, а вдалеке маячили причудливые баш­ни собора Василия Блаженного. Вот она, подлинная Россия.

16 февраля 1964 года [1]

Работы — непочатый край. По вечерам приемы, ужины или походы в кино (пока один-единственный раз), так что в последнее время у меня не было возможности написать ни тебе, ни кому-либо еще. Новостей о принцессе Ирэне в советских журналах и газетах нет. [Мама спрашивала об этом в своем письме в связи с предстоящей свадьбой принцессы.] Сообщений о Западе крайне мало, а если и есть, то с определенной целью. Так, например, ежедневно публикуются статьи, осуждающие “планируемое вмешательство НАТО во внутренние дела Кипра”; в них выражается солидарность с кипрским народом, сопротивляющимся агрессивным планам НАТО. О заседании Всемирного совета церквей, которое проходит сейчас в Одессе, советская пресса не обмолвилась ни словом, даже о самом факте его проведения. Читатели сочли бы это лицемерием: с одной стороны, в обществе развернута активная кампания против религии, с другой — проводится Всемирный совет церк­вей; получается, что высокие идеалы атеизма приносятся в жертву внешней политике.

     Из-за накопившихся дел и приемов, в том числе вызванных зав­трашним отъездом ван Хаттума, Москвы я толком пока не видел.

     Экскурсия в Загорск (Сергиев Посад) произвела на меня наилучшее впечатление. Роскошные церкви. Мы посетили богослужение в великолепном храме, битком набитом почти исключительно женщинами. Впечатляюще. Пожилые женщины, распростертые на полу в молитве. Мы с госпожой Стар Бюсманн, супругой посла, прошли сквозь толпу, медленно продвигавшуюся к алтарю, вероятно, для причастия. Это было очень красиво и по-русски. При храме есть семинария, так что хор состоял из молодых семинаристов.

     На прошлой неделе было довольно холодно: 20–25 градусов ниже нуля. Сейчас всего минус девять — тепло!

     На мой вопрос, живут ли здесь представители дворянской знати царской эпохи, посол ответил, что кое-кто из потомков эмигрантов вернулся. Например, в оркестре Большого театра играет Вол­конский. Но приезжали и сами эмигранты. Так, Игнатьев дослужился до генерала Советской армии. В Архангельском, родовом имении своей семьи, недавно побывал Юсупов. Может быть, ты расскажешь об этом госпоже Пардеде? По-моему, в нынешних условиях ее друг Горховой вполне может посетить СССР. Он когда-то звонил мне по этому поводу.

     Горничная Светлана работает у меня на постоянной основе, так что нужно купить ей одежду. Ты не могла бы сделать это для меня и отправить в посольство? Ей требуется: одно шерстяное платье, два фартука, два клеенчатых рабочих фартука, две пары шерстяных чулок, две пары нейлоновых колготок, пара зимней обуви (на меху, как мои снегоступы), пара летних туфель (на каб­лу­ках). Покупай, пожалуйста, все как можно дешевле, поскольку такой комплект ей полагается каждый год, что, разумеется, нелепо. Размеры прилагаю. Думаю, что денег на банковском счете осталось всего ничего — я купил вино, виски и продукты на сумму 1467 гульденов, полученных от моего предшественника. Машина моя прибыла.

Несколько замечаний в связи с вышеизложенным. Прежде всего следует вкратце рассказать о В. А. Виссере 'т Хофте и о Всемирном совете церквей, генеральным секретарем которого он был. С 10 по 15 февраля 1964 года в Одессе, впервые в СССР, проходило заседание исполнительного комитета Всемирного совета церквей. Согласно публикациям западных СМИ того времени, на повестке стояли следующие вопросы: проблема беженцев в Африке, итоги Ватиканского собора, а также встреча Папы Римского с Константинопольским патриархом Афинагором в январе того же года в Иерусалиме, ознаменовавшая прорыв в отношениях между церквями.

     17 февраля 1964 года вместе с Виссером 'т Хофтом я присутствовал на обеде у посла и госпожи Стар Бюсманн в посольской резиденции. Виссер 'т Хофт с удовлетворением отмечал, что заседание в Одессе удалось провести так, будто оно проходило не по эту, а по ту сторону Железного занавеса. Первый секретарь Одесской области поначалу не захотел их принимать, однако стои­ло представителям Русской православной церкви намекнуть, что отказ будет доведен до сведения ЦК партии, как он оказал Всемирному совету исключительное гостеприимство и даже организовал прощальный ужин. Виссер 'т Хофт побывал в семинарии под Одессой, где выступил перед учащимися. Во время четырех­дневного пребывания в Ленинграде он намеревался посетить семинарию в окрестностях города. Кроме того, он проповедовал в московском православном храме — беспрецедентный, по его словам, случай для священнослужителя неправославной веры. После завершения богослужения в переполненной церкви звучало: “Спа­си­бо, спасибо”.

     В Москве Виссера 'т Хофта больше всего поразили дом До­сто­ев­ского и рисунки, выполненные по мотивам романа “Идиот”, а также старообрядческая церковь с изумительными иконами. Он отметил, что Русская православная церковь имела постоянного пред­ставителя при Всемирном совете церквей в Женеве — в лице епи­скопа Владимира. Неприсоединение Римско-католической церк­ви к Всемирному совету объяснялось просто: Папа Римский оказался бы в положении равного среди равных, что для Ватикана было неприемлемо.

     По словам Виссера 'т Хофта, молчание российских СМИ о заседании Исполнительного комитета Всемирного совета породило в Одессе слухи о пребывании Папы Римского в городе.

     В 1964 году в СССР усиливалась борьба с “религиозными предрассудками”. Церкви, синагоги и мечети либо закрывались, либо превращались в музеи “научного атеизма”. В прессе появлялись статьи под заголовками вроде “Почему я стал атеистом”. В газете “Красная звезда”, главном печатном органе Министерства обороны СССР, я наткнулся на заметку о командире взвода, который задавался вопросом, сможет ли его подразделение претендовать на звание “коллектива коммунистического труда”, если в его рядах служат баптисты из-под Бреста. Офицеры, да и весь “коллектив”, проводили с ними воспитательную работу, так что в итоге “большинство верующих осознали, что с самого детства их вводили в заблуждение”. Однако Петр Кунда оставался верен своим взглядам. В газете подробно описывали, как политработники и сослуживцы, не жалея сил, наставляли его на путь истинный. В конце концов им это удалось, и Кунда принес воинскую присягу.

     На заре моего пребывания в СССР, в Московском доме научного атеизма я посетил лекцию о сибирской экспедиции к староверам, организованной Институтом научного атеизма Академии общественных наук при ЦК СССР. Лекция проводилась в тесном, битком набитом зале, собралось около 120 человек. Читали ее кандидат исторических наук В. Ф. Миловидов и журналист А. А. Шамаро. В кратком вступительном слове ведущий пояснил, что вечер по­свя­щен поддержке пропагандистов атеизма, специализирующихся на работе со старообрядцами. Лекция также была адресована присутствующим верующим, дабы убедить их в том, что в религиозной вере счастья нет.

     Термин “старообрядцы” охватывает религиозные общины, возникшие во время великого раскола русской церкви в 1650–1660-е годы и выступавшие в защиту церковной традиции от но­во­введений, исказивших древние обряды. Экспедиция, о которой рассказывали на лекции, проводилась в Томской области, где жили многочисленные общины старообрядцев, причем зачастую, как от­мечали докладчики, в тех же условиях, что и сто лет назад. Ис­сле­дователи изучили местность в 100 километрах к северо-западу от Томска, на восточном берегу Оби, близ села Красный Яр. Необходимо отличать “мирских” старообрядцев, которые жили в деревнях и у которых вера, как и повсюду в Советском Союзе, угасала, от тех, кто удалился от мира в тайгу и жил обособленно, наподобие отшельников. Исследователей интересовали именно последние. Этими “пустынниками”, как их называли докладчики, в подавляющем большинстве были женщины в возрасте шестидесяти лет и старше. Встречались и пожилые мужчины, но молодежи не было вовсе. Жили они в деревянных избах, строить которые им нередко помогали мирские старообрядцы. Судя по фотографиям, показанным на лекции, в лесах избы обычно располагались вплотную друг к другу. Жители выращивали собственные овощи, картофель и корнеплоды, в остальном питались ягодами и грибами. Иногда продавали выращенные продукты, и на вырученные деньги покупали хлеб и другую еду. Старообрядцы ушли от мира, чтобы целиком посвятить себя спасению души, и верили, что лишь им, “истинно православным христианам странствующим”, суждено пережить конец света.

     По словам докладчиков, движение старообрядцев носило от­кры­то антиобщественный и антисоветский характер. Пустынники не имели паспортов и не платили налоги. Но это были веселые, гостеприимные и дружелюбные люди, понимавшие, что окружающий мир не желает им зла.

     В каждой избе имелся красный угол с иконами, зачастую весьма древними. Кроме того, исследователи обнаружили множество старинных религиозных книг, написанных от руки на церковнославянском языке, ряд из них датировался первой половиной XVII века. Библий почти не было, но у многих хранились рукописные Евангелия. Отдельные пустынники, иногда именуемые “стран­никами”, ушли в тайгу более сорока лет назад. В ходе преды­дущих экспедиций оба докладчика посещали старообрядческие общины в других районах Томской области, а также в Туве.

     О численности мирских старообрядцев или пустынников никаких сведений приведено не было.

     Вот, пожалуй, и все о том вечере.

     Спустя какое-то время я присутствовал на крещении в старо­обрядческой церкви в Москве. В одном из приделов стояла внушительных размеров кадка, которую старушки наполняли теплой водой из ведер. Рядом ждали прихожане с младенцами, а иногда и с пятилетними детьми. После того как кадка наполнялась, священник брал младенца на руки, одной рукой зажимал ему уши, нос и рот и трижды окунал в воду во имя Отца, Сына и Святого Духа, после чего отпускал руку — и младенец, к счастью, разражался громким плачем. Окунуть пятилетнего ребенка было труднее, но в конце концов удавалось и это. Неудивительно, что на обряд крещения обрушивалась атеистическая пропаганда. В советской прессе тех лет я не раз встречал сообщения о якобы утонувших во время крещения детях и предостережения против подобного обряда, заклейменного как “пережиток прошлого”.

     А теперь несколько слов об упомянутых ранее сыновьях знатных русских семей, вернувшихся на бывшую родину. Кое с кем я познакомился лично. Некоторые их них репатриировались в Советский Союз в тот момент, когда во Франции их призвали на военную службу и грозили отправить на войну в Алжир. Это, однако, не относилось к князю Андрею Волконскому, который на момент нашей встречи был известным клавесинистом; он вернулся с родителями в Советский Союз еще в 1947 году. Но зато касалось, например, представителя графского рода Муравьевых, работавшего переводчиком с французского в московском информационном агентстве “Новости”. Он утверждал, что ощущает себя на сто процентов французом и на сто процентов русским. Как это понимать, не знаю, но меня поразило то, что, говоря по-французски, он был настоящим французом, а изъясняясь по-русски, демонстрировал совершенно иную личность. Возможно, каждый человек в какой-то мере подстраивается под язык, на котором говорит.

     В пору моего пребывания в Москве власти от души приветство­вали и использовали в пропагандистских целях возвращение по­том­­ков знати: смотрите, они предпочли Советский Союз Западу, что служило доказательством более счастливой жизни в советском раю. В газете “Красная звезда” появилась, к примеру, статья об успешной сдаче Олегом Барклаем де Толли вступительного эк­за­­мена в военную академию. Его княжеский титул там не упоминался, но подчеркивалось родство с великим русским полководцем, воевавшим с Наполеоном. Автор статьи отмечал, что отец Оле­га был офицером в Первую мировую войну, затем перешел “на сто­рону народа”, служил в Красной армии, но “в период культа личности в силу своего дворянского происхождения подвергся ре­прессивным мерам”. Далее следовало множество подробностей о выдающихся успехах Олега “на поприще военной и политической подготовки”.

     Мое следующее письмо, от 27 февраля 1964 года, начиналось с по­дробностей о размерах одежды для Светланы; она просила не присылать ей рабочее платье, поскольку оно у нее уже было, предпочитая получить однотонное, недекольтированное, светлое шерстяное платье “на выход”.

     На вопрос матери я ответил, что на коктейли и приемы хожу редко. Но мне, само собой, приходилось посещать светские мероприятия. Так, на­пример, я побывал в гостях у соседа по этажу, стар­шего лейтенанта Джона Харви-Сэмюэла, помощника воен­но-мор­ского атташе британского посольства. “Очень милая, совсем молодая семья. Праздник устраивался для их английской няни. Ужин, танцы. Сплошь другие английские няни — ничего выдающегося.

     Раз в неделю выбираюсь в кино или театр. Понимаю далеко не все, но получаю массу удовольствия. Вчера вечером после работы про­гулялся по старой Москве. Было темновато, но очень красиво. Самое сильное впечатление произвел дом с парадным двором, построенный в 1803 году для герцога Долгорукова (цитирую путеводитель Нагеля). Говорят, что в «Войне и мире» этот дом описан как дом Ростовых. Он великолепен.

     В прошлые выходные ничем особенным не занимался. Часами бродил по городу. То и дело ко мне присоединялись местные жители, желая показать мне Москву такой, какой ее видят простые советские граждане. По воскресеньям контакты завязываются проще — в выходные русские сильнее обычного налегают на алкоголь.

     Ты не представляешь, как мне здесь нравится. Уже в полдень мне накрывают обед из трех-четырех блюд — неслыханная роскошь. Обслуживают, как короля. Моим первым гостем был секретарь-архивист Схейле. Я угощал его красной икрой, супом, мясом и прочими изысками, а на десерт мы ели вкуснейшее мороженое”.

     Еще несколько замечаний. В ту пору советским гражданам разрешалось иметь контакты с иностранцами исключительно по служебной надобности. На практике это означало, что, не считая сотрудников Министерства иностранных дел, я общался лишь с тремя категориями граждан: со знаменитостями, которые могли позволить себе пренебречь правилами (композиторами, артистами балета), с агентами КГБ, и, наконец, с самонадеянными простаками. Люди из последней категории обычно быстро исчезали из поля зрения — вычислив их, КГБ выносило им серьезное предупреждение. К ним, вероятно, относились и те, кто водил меня в выходные по городу. А может, то были агенты КГБ. Хотя в целом у меня не возникало ощущения, что за мной следят (к исключениям я еще вернусь). Полагаю, что, во всяком случае поначалу, ко мне внимательно присматривались, проверяя, буду ли я вести себя “как полагается”. Следить за мной было несложно: микрофоны стояли у меня в квартире и в посольстве. О выходе из дома и прибытии в посольство немедленно докладывалось дежурному охраннику. Да и дипломатические номера на машине бросались в глаза.

     Я предпочитал русскую кухню и, в отличие от многих коллег-дипломатов, редко заказывал продукты из-за рубежа. Их доставляли им самолетом из беспошлинных магазинов в Хельсинки, Ко­пен­гагене или Амстердаме. Я хотел и старался жить, как русский. Это, правда, означало, что Светлана целые утра проводила в очередях за покупками — в моей квартире у нее все равно было не слишком много дел. Разве что приходилось травить тараканов, нередко достигавших поистине чудовищных размеров и лишь на время поддававшихся истреблению.

     Мне посчастливилось жить по адресу Народная улица, дом 13, в Пролетарском районе, в многоэтажке, из нескольких подъез­дов которой один предназначался для иностранцев. В остальных жили советские граждане. Так что это был почти обычный дом — в отличие от других, целиком заселенных иностранцами. Впрочем, вход в наш подъезд без письменного приглашения от иностранного жильца строго-настрого воспрещался. У меня никогда не было незваных гостей: русские соседи старались нас избегать.

     Повезло мне еще и в том, что двумя этажами ниже располагалось бюро агентства Associated Press. Перед работой я непременно туда заглядывал, чтобы на стрекочущих телетайпах прочесть мировые новости. Таким образом, я приходил в посольство уже хорошо осведомленным.

27 февраля 1964 года, В. Х. де Бофорту

Катался на коньках в Парке культуры и отдыха имени Горького. Сначала меня окружила толпа — мои старомодные деревянные “нор­вежки” всем показались диковинными. Внимание публики помешало мне тронуться с места быстро и уверенно, чего, казалось, от меня ждали. А дальше — все точь-в-точь, как пишут в книгах о России: с полсотни мужчин в черных длинных шубах и меховых шапках стояли или сидели за столиками, прямо в снегу. Десять градусов мороза. Одни играли в шахматы, делая смелые ходы и вызывая восхищение окружающих, другие — в домино, громко шлепая костяшками по столу.

     Воскресенье здесь — день водки. Уже в десять утра встречаешь мужиков, которые еле волокут ноги и без смущения мочатся прямо перед собой. В такие дни люди открыты для непринужденного общения. Я оставил машину у старой полуразрушенной церкви. Подошел какой-то тип и, назвав себя “простым советским человеком”, целый час водил меня по переулкам, каждые пятнадцать минут отлучаясь по нужде. Говорили о зарплатах и ценах — здесь и в Нидерландах. Он, похоже, собирался поделиться со мной своим мнением о властях, но так и не решился. К концу прогулки он слегка протрезвел и не стал провожать меня до машины, одиноко у всех на виду стоявшей на площади. Зато обменялись адресами, ведь он “никого не боится”.

     В посольстве приятная, дружелюбная атмосфера. Дел невпроворот. Посол стар душой. Еще одно назначение — и на пенсию. Впро­чем, человек он славный, живет духом прежней дипломатии, превосходно знает путеводитель Бедекера по России 1903 года из­дания. Секса пока нет, но при желании возможен — с американскими секретаршами. Хотя милиция строго блюдет чистоту нравов.

Москва, 7 марта 1964 года

Вчера с несколькими голландскими секретаршами, женами ди­пло­матов и прочими дамами побывали на показе мод в ГУМе. Мне было любопытно взглянуть на это действо. Показывали весеннюю коллекцию 1964 года. Огромный зал с подиумом по цент­ру и рядами кресел по бокам, как в театре. Зал был полный — в основном, разумеется, женщины. Показы проходили дважды в день. Манекенщицы произвели на удивление приятное впечатление. За редким исключением — красивые девушки, тщательно накрашенные и причесанные, не такие тощие, как наши манекенщицы. К сожалению, наряды демонстрировали и дамы среднего возраста, вроде г-жи С. или г-жи Т. [знакомые матери]. Показ сопровождался пояснениями по микрофону, а ансамбль (фортепиано, электрогитары, контрабас и ударные) исполнял танцевальные мелодии. Вещи, по мнению наших секретарш, были вполне сим­па­тичными: оригинальными, пусть и несколько простоватыми, но вполне носибельными, в отличие от того, что демонстрируется у нас. Не знаю, насколько доступны они для местного населения. Зрители не проявляли никаких эмоций. Никто не хлопал — лишь вяло, в конце. В зале царила оглушающая тишина. Может быть, в ней выражалось ощущение: “нам все равно этого никогда не достать”?

     В минувшее воскресенье впервые побывал в Большом театре, на “Евгении Онегине”. Музыканты в оркестре были во фраках — редкость в социалистическом обществе, — пусть и в обычных белых рубашках, но с лампасами на брюках. Великолепные, чрез­вы­чайно реалистичные декорации. Роскошные сцены балов и празд­ников в деревянных интерьерах загородных усадеб и богато украшенных бальных залах.

Москва, 16 марта 1964 года

Завтра собираюсь на “Бориса Годунова”. Балета еще не видел. До книг руки не доходят. Стоит мне оказаться дома, как приходится либо писать письма, либо читать газеты. Я подписан на Algemeen Handelsblad. NRC приходит в посольство. Официально Светлана, кажется, работает с девяти до четырех или пяти часов. Но я никогда не вижу, как она приходит или уходит. Круг ее обязанностей невелик: заправить постель, убрать две комнаты и приготовить обед. Львиную долю времени она, по-моему, проводит в очередях. Готовит она, к слову, превосходно, проявляя неистощимую фантазию в оформлении блюд и в придумывании всяких мелочей. Раз в неделю я приглашаю на обед гостей (два–четыре человека). Все они искренне поражаются ее кулинарным способностям. Да и я тоже, признаться.

     На Пасху хочу съездить в Киев с Йонгeянсом, советником посольства. В одну сторону — туда или обратно — поездом (13 часов), чтобы полюбоваться бескрайними просторами, в другую — самолетом. Впрочем, предстоит еще получить разрешение властей.

     Погода стоит хорошая, солнечная. Днем около трех градусов мороза, ночью — около двенадцати. В минувшее воскресенье отправился за город на поиски Архангельского — бывшего имения Юсуповых. Направление мне было известно, однако дорожных указателей здесь днем с огнем не сыскать, так что найти Архангельское удалось не сразу. То и дело останавливался и спрашивал путь. В итоге оказался в Рублево. Там наткнулся на группу молодых людей. Один из них согласился сесть со мной в машину и показать дорогу. Я предупредил, что обратно не повезу, но это его не смутило. От него разило водкой — и не без причины: как выяснилось, тем утром у него родилась дочь, причем в Международный женский день, 8 марта. Сам он работал шофером и потому с интересом разглядывал мой “Фольксваген”. Его брат служил во внешнеполитическом ведомстве. Он тоже не прочь был бы туда устроиться водителем. Кстати, он рассказал, что советское министерство иностранных дел отправляет за границу только женатых.

     Архангельское уже было закрыто, но я прогулялся по парку. Все, разумеется, было покрыто снегом, скульптуры и фонтаны обернуты тканью. Потрясающий вид на Москва-реку. Дворец не вызвал у меня восхищения, в саду стояла колонна с орлом и надписью: le 14 septembre 1826 l’empereur Nicolas a fait l’honneur au prince Youssoupoff de dîner chez lui à Arkhangelskoye (14 сентября 1826 года император Николай оказал честь князю Юсупову, отобедав у него в Архангельском). В целом весьма впечатляющий дворцово-парковый ансамбль.

     Посещение оперы “Борис Годунов” надолго сохранилось в моей памяти, и причин тому две. Во-первых, сама постановка. В отличие от других версий она начиналась с монаха Пимена, дописывающего в келье свою летопись: “Еще одно, последнее сказанье — и летопись окончена моя”. Изумительной красоты ария. Затем следовала роскошная коронация царя Бориса. Больше всего меня поразила чуть ли не натуралистичная сцена с юродивым на Красной площади. Но не меньшее впечатление производил сидящий в зале простой народ, завороженно взирающий на собственное прошлое. Этот простой народ был так не похож на публику, которая пришла бы на такой спектакль у нас. О чем, интересно, думали эти люди? Не о том ли, как хорошо жилось в прежние времена?

Москва, 19 марта 1964 года, М. Бейлевелду

Жизнь в основном соответствует моим ожиданиям за исключением того, что здесь, к счастью, мне почти не приходится ходить на “кок­тейль­ные вечеринки”; за полтора месяца я был, пожалуй, всего на четырех. В Москве предпочитают скромные ужины или импровизированные дружеские вечера — раз-два в неделю. Да и работы полно: в советской жизни так много неизведанного и заслуживающего внимания. В личной жизни я полностью предоставлен самому себе: друзей и подруг нет, только знакомые. Поэтому ощущение спокойного удовлетворения мне здесь неведомо; с другой стороны, несомненный плюс в том, что постоянно открываешь для себя новый мир.

     Непрерывное нахождение под наблюдением слегка раздражает, но все же не имеет решающего значения. На это почти перестаешь обращать внимание. Разумеется, есть темы, которые лучше не обсуждать, но их стараешься сводить к минимуму — иначе жить здесь было бы невозможно. Все это чрезвычайно развивает самоконтроль. Чтобы избежать эмоционального давления, ты, по сути, изолируешь свои чувства от внешнего мира.

     Москва не приспособлена для вольной жизни. Здесь не разгуляешься. Все выходящее за рамки срезается властями. Делается многое для борьбы с пьянством. Кое-какие успехи налицо. Говорят, что раньше в каждом сугробе лежали мужики без сознания. Сейчас они еле-еле, но держатся на ногах. Искусство ограничивают жесткими рам­ками. В общем, все шлифуется, дабы создать единообразного советского человека.

     Кстати, только что мне позвонил один молодой русский — он преподает английский и свободно на нем общается. Я познакомился с ним в воскресенье у американцев. Хотя в тот вечер мы беседовали с ним по-русски, по телефону он говорил на английском и даже не представился, назвавшись “другом” некоего американца, имя которого я забыл, так что сначала вообще не понял, с кем говорю. При этом связь была односторонней: он сказал, что не может дать мне номер своего телефона. В прессе постоянно предупреж­дают о пагубном идеологическом влиянии иностранцев на советских граждан. Но я и сам не собирался встречаться с ним наедине.

Москва, 23 марта 1964 года

Я еще не рассказывал тебе, что недавно присутствовал на панихиде по греческому королю Павлу I в здешнем кафедральном соборе. Службу совершал митрополит Никодим Ленинградский и Новгородский. Был приглашен дипломатический корпус, все в ви­­зитках, при черных галстуках, в цилиндрах. Военные атташе — в парадной форме. Изумительные голоса в хоре, басы, по слухам — певцы Большого театра. Дипломаты стояли прямо у алтаря, в огражденной от прихожан зоне. Я занял место рядом с мит­рополитом. Священники — в белых облачениях, в лиловых клобуках, один лишь митрополит — в небесно-голубом, со шлейфом, поддерживаемым мальчиком в белом, на голове — богато украшенная корона. То, что все время приходилось стоять, умаляло удо­вольствие от зрелища и музыки, да и думать о короле Павле было невозможно. К счастью, церемония длилась не больше часа.

     В прошлое воскресенье мы с моим сенегальским приятелем, секретарем посольства, ездили в Коломенское. Живописное, типично русское село, словно сошедшее со страниц книг: километры деревянных изб по обе стороны слякотной дороги. Слякотной, потому что на дворе весна: днем температура около нуля, ночью — минус 5–10 градусов.

     Несколько раз сходил в бассейн. Поплавал на открытом воздухе в густом тумане. Хоть немного размялся.

3 апреля 1964 года, поездка в Киев с Г. Я. Йонгеянсом

В Страстную пятницу, в одиннадцать утра, мы выехали на поезде из Москвы. Заказывали “мягкий вагон” (первый класс), а в итоге попали в спальный вагон поезда на Прагу. Разместились вдвоем в купе на четверых. Шел снег и как минимум первые 300 километров видимость была так себе. Через двенадцать часов мы были в Киеве. По дороге — сплошные леса без конца, в основном березовые, сказочно красивые под снегом. Изредка попадались села с деревянными избами и без церкви — видимо, разрушенной во время войны и, разумеется, так и не отстроенной заново. По пути поезд останавливался всего три раза, последний — в Конотопе, недалеко от Киева. Вагон-ресторан был буквально взят штурмом: мужчины и женщины поспешно скупали апельсины, яблоки и сигареты. Колоритная публика. Очевидно, покупатели действовали не совсем по закону и чувствовали себя не в своей тарелке. Но никто им не мешал.

     В те дни, что мы провели в Киеве, живя в гостинице “Интурист”, почти все время шел дождь, небо было затянуто тучами. Под ногами месиво из снега и грязи.

     Лавра — мертвый памятник. Блистательная архитектура, но нет ни монахов, ни церковной жизни. Зато прямо у входа в один из храмов размещен “агитпункт” — центр коммунистической аги­тации и пропаганды. Кроме того, в качестве противоядия от религиозных настроений в лавре оборудован “музей науки и религии”, в котором разоблачаются “отсталые” религиозные воззрения. Успенский собор разрушен во время войны. Уцелела одна-единственная башня. В остальном монастырь в хорошем состоянии. Расположен он на живописном холме над Днепром. По словам экскурсоводши, в 1961 году последних 25 монахов из монастыря выгнали, ввиду того что они вели деятельность, “несовместимую с советской моралью”. С тех пор церковная жизнь здесь сошла на нет. Лавра превратилась в “римский форум”, памятник без жизни. В путеводителе Бедекера за 1905 год мы прочли, что ежегодно Лавру посещали сотни тысяч паломников, здоровых и больных. В Успенском соборе было не протолкнуться.

     Во Владимирском соборе еще теплится жизнь. В воскресное утро мы присутствовали там на впечатляющем богослужении. Пол­торы тысячи человек в битком набитой церкви, мужчин гораз­до больше, чем в Москве. Среди них встречались удивительные типажи: монахи, нищие, отшельники — старая Россия, потрясающе. Молодой, неопрятный, толстый (каких-то необъятных размеров) дьякон запевал звучным, глубоким басом, его слова гремели, как гром, по всему храму. Два больших хора по разным концам церкви — грандиозно. Йонгеянс провел там три часа, я ушел пораньше — подышать свежим воздухом. Это единственная крупная действующая церковь в Киеве. Софийский собор — великолепен, но превращен в музей.

     Нам показалось, что люди и сама атмосфера в Киеве гораздо ве­селее, чем в Москве. Люди на улицах громко разговаривают и смеются. Мы даже видели целующуюся парочку. Ночная жизнь продолжается на час дольше: с семи до двенадцати, в Москве — с семи до одиннадцати. Ночная жизнь — это ресторан, где мы побывали, просторный, чем-то похожий на аукционный зал. Ужин с танцами под джазовый оркестр. Танцевали “щека к щеке” прак­ти­чески все. И вот чудо — две русские (или украинские) пары отплясывали чарльстон. В Москве такое немыслимо!

     Обратно летели на самолете “Туполев”, время в пути — 1 час 10 минут. Поездка в аэропорт (35 км) была занимательной: с нами в такси ехал солдат, по всей видимости с Кавказа, и украинец.

     На этой неделе мы с моим сенегальским приятелем, вторым се­кретарем посольства, впервые сходили на тренировку по боксу. На следующей неделе к нам, возможно, присоединится еще и корреспондент Daily Mail. Отличная компания. Занятия ведет — и это, пожалуй, самое интересное — татарин из Узбекистана по имени Чапчак, жилистый, коренастый, строгий и напрочь лишенный юмора: бокс — дело серьезное.

     Тренировки проходят в бальном зале Дома приемов Ми­нис­тер­ства иностранных дел. Власти прежде никогда не сталкивались с запросами от дипломатического корпуса на занятия по боксу и, видимо, не представляли, где найти подходящее помещение. В итоге выбрали бальный зал.

Москва, 27 апреля 1964 года

Похоже, поездка в Среднюю Азию состоится. Со мной поедут немецкий атташе Гюнтер Йёце, итальянец Федерико ди Роберто и сотрудница немецкого посольства Иса Бранденштайн, выразившая желание присоединиться. План пока весьма приблизительный: в ночь с 15 на 16 мая — вылет в Ташкент. Мои спутники сразу полетят дальше, в Самарканд. Я задержусь в Ташкенте, чтобы осмотреть фабрику, построенную голландцами из ОМЗ, и пообщаться с немногими оставшимися там соотечественниками (строительство почти завершено). Вечером 16 мая — Самарканд, 18 и 19 мая — Бухара, 20-го через Ташкент отправлюсь в Хиву, 24-го вернусь домой.

     Вчера с супругами Схейле и Герритом Яном Йонгеянсом ездили в Ясную Поляну, более чем в двухстах километрах от Москвы. Прежде всего порадовала сама дорога. Снег почти повсюду растаял, лишь кое-где на обочинах чернели грязные остатки зимы. Освободившаяся от снега земля еще не ожила: вместо зелени — бурые тона, леса стоят голыми, и весь пейзаж кажется одноцветным. Ландшафт ровный, кое-где слегка волнистый, как к югу от Парижа. Местное население живет в деревянных домиках; ухоженные выглядят уютно, но большинство домов вдоль дороги дышат на ладан. Даже в таком городе, как Тула, около восьмидесяти процентов зданий ветхие, деревянные. На центральных улицах выросли современные многоэтажки. Местный Кремль в запущеном состоянии. Сама Ясная Поляна — скромный, небольших размеров дом, в котором хранятся реликвии, связанные с жизнью и творчеством Толстого. Особой художественной ценности они собой не представляют. Зато окружающие леса, по преимуществу березовые, поистине великолепны. Князь Николай Волконский, дед Льва Толстого, подарил усадьбу дочери, матери Льва Толстого, по случаю свадьбы. В ту пору территория усадьбы составляла 1200 гектаров, и проживало на ней 120 “душ”, как поведал мне один местный житель, при этом под душами подразумевались только мужчины. Женщины, по его словам, в те времена души еще не имели. Сегодня усадьба занимает около 300 гектаров. Дул пронизывающий ветер, не располагавший к долгим прогулкам.

     Недавно на вечере знакомства дипломатов с советскими ком­позиторами мне довелось услышать игру виолончелиста Рос­тро­по­вича. Я и не подозревал, что виолончель — такой красивый инструмент. Ростропович будет играть на Holland Festival — сходи не­пременно. Такую игру нечасто услышишь.

     Чтобы я следил за событиями в стране, государство снабдило меня телевизором. К тому же мою квартиру украшает советский радиоприемник. Так что, если приедете в гости, скучать не придется.

Москва, 29 апреля 1964 года (из дневника)

Отметил самых важных советских гостей на приеме по случаю Дня королевы: “заместитель Председателя Совета Министров СССР К. Н. Руд­нев, заместитель министра иностранных дел В. А. Зо­рин — умный, но непредсказуемый, чем-то напоминающий Вышинского на фотографиях, композитор А. Хачатурян, темноволосый армянин крепкого телосложения, М. Ботвинник с проницательным взгля­дом в массивных очках”.

Москва, 3 мая 1964 года

Хочу поделиться впечатлениями о минувшей Пасхальной ночи, по­истине необычной. Дружной компанией мы отправились в Загорск: знакомая француженка пообещала организовать пос­ле богослужения завтрак с семинаристами у ректора духовной се­минарии. Она уже была на подобном пасхальном завтраке ранее и пообещала ректору пластинку с “Реквиемом” Верди. Это обе­щание она теперь намеревалась выполнить. Как ты понимаешь, я с нетерпением ждал столь незаурядного события. Я мог бы посвятить ему много страниц.

     Нас было шестеро: Надин Тартавэз (ее дед, французский подданный, владел в Москве, на Донской, шелковой фабрикой; отец после революции вернулся во Францию; сестра отца, выйдя замуж за балта, живет под Москвой), Анне-Мари Клод и Анне-Мари Лангле (все трое — сотрудницы французского посольства) плюс два представителя британского посольства — Брайан Кроу и Майкл Робертс. Трое последних не дотянули до конца службы, продолжавшейся с половины двенадцатого ночи до половины чет­вертого утра. Перед монастырскими стенами — по случаю первомайских торжеств — грохотали репродукторы с популярной музыкой, не слишком способствуя пасхальному настроению. Зато мы втроем позавтракали у ректора, протоиерея Константина Ружицкого, вместе с учащимися семинарии и их родственниками.

     Но сначала пару слов о самой службе. Она проходила в трех церквях монастыря, и все три были набиты битком. На службе при­сутствовала супружеская чета Тургенева-Муравьевой. Вместе с родителями и сестрой они недавно вернулись из французской эмиграции. Восемь тысяч человек — плотная, колышущаяся масса, приводимая в движение новыми группами людей, пытающимися прорваться в переполненную церковь. Для нас, дипломатов, рядом с алтарем кафедрального Успенского собора был веревкой отгорожен квадрат. Там даже расставили стулья, хотя на православном богослужении сидеть не принято. Ограждение не всегда выдерживало напор толпы, но его доблестно защищали стоявшие впереди женщины. Меня смущало, что мы располагались так вольготно в нашем почти пустом квадрате, в то время как вокруг нас яблоку негде было упасть. Под конец все норовили поцеловать крест, который священник подносил к губам прихожан. С десяти вечера на длинных столах ожидали своего освящения пасхальные куличи и крашеные яйца. В половине двенадцатого зазвонили колокола. К полуночи церковное шествие двинулось от алтаря наружу. Непонятно, как для него нашелся проход, но, как Моисей развел воды Красного моря, так и здесь чудесным образом толпа расступилась. В какой-то момент движение, однако, застопорилось. В толпе завязалась драка: один прихожанин с силой ударил другого по лицу. “Комсомолец”, — шептали женщины, прижатые к ограждению нашего квадрата. В конце концов многочисленная процессия вышла из храма, обошла его и остановилась перед закрытыми главными дверями, под которыми долго пели. Затем в двери постучали. Их открыли. “Христос воскресе! Воистину воскресе!” — звучало повсюду. Во время крестного хода большинство людей оставалось в церкви. Каждый пытался занять себе место получше. Замечательный бас у дьякона, хоть и не такой громовой, как в Киеве. Поражало, как толпа пела пасхальный тропарь. Молодые священники с волнистыми светлыми волосами и бородами — непостижимо в наши дни и уж тем более в советском мире. Чуть ли не лики Христовы. Толпа была всецело захвачена происходящим, что производило какое-то жуткое впечатление. Полное отсутствие индивидуальности, сплошная масса.

     В половине четвертого мы отправились в семинарию, по дороге беспрерывно отвечая на приветствие “Христос воскресе!” словами “Воистину воскресе!” В семинарии нас троих — двух секретарш-переводчиц французского посольства и меня — пригласили к ректору, Константину Ружицкому: пожилому человеку с белой бородой в лиловом шелковом облачении. После короткого, формально-любезного разговора он провел нас в трапезную, расположенную в подвале со сводчатым потолком. Было время пасхальных каникул, поэтому, как нам объяснили, присутствовало всего около шестидесяти семинаристов, а также их родственники и гости — в общей сложности от ста до ста пятидесяти человек. При виде ректора все поднялись. Мы втроем вошли вслед за ректором и расположились за главным столом: француженки справа, я слева от ректора. Под его руководством, стоя, было исполнено одно песнопение. Угощали нас хлебом, колбасой, рыбой, пасхальными яйцами, куличами, коньяком, чаем и газированной водой. Слева от меня сидела мать вице-ректора, который в тот момент находился в Иерусалиме. Ректор пояснил, что в монастыре постоянно проживает 230 семинаристов. Среди них — пять ливанцев, один югослав, один румын и еще несколько представителей Восточного блока. Ежегодно принимают не более 40 человек. В СССР существует еще три семинарии: в Ленинграде, под Одессой и к востоку от Эстонии. Всего в СССР ежегодно завершают обучение на священников около 200 семинаристов. В семинарию принимают после службы в армии, то есть примерно в 22 года. После четырех лет учебы выпускники могут служить священниками в сельских приходах или продолжать обучение в академии (еще четыре года).

     Короткие выступления ректора и каждого из нас. По окончании получасового завтрака — три поцелуя от ректора и деревянное пасхальное яйцо в подарок. Незабываемая ночь.

Москва, 10 мая 1964 года

Недавно в театре Вахтангова выступала итальянская труппа Teat­ro Stabile di Genova с “Венецианскими близнецами” Гольдони. Восторг публики неизмеримо превосходил уровень игры и ху­до­же­ственные достоинства пьесы. Хотя, разумеется, все было неплохо. Обычно сразу после спектакля зрители бегут в гардероб (намного энергичнее, чем у нас), чтобы не стоять в очереди за пальто. В случае же с италь­янской пьесой ничего подобного не про­изо­шло: все устремились к сцене, долго аплодировали и кри­чали “браво”. Похоже, все, что приходит с Запада, вызывает восхищение. Предпочтительно “из настоящей заграницы”, а не из со­циалистических братских стран. К последним интереса почти не проявляют.

Москва, 13 мая 1964 года

Обед торговых советников (куда меня направили вместо Йон­ге­ян­са). Сидел между Фанкхаузером (США) и В. Вольфсбергером (Ав­стрия). Фанкхаузер производил впечатление исключительно компетентного человека: деловой, спокойный, говорил по существу. Напротив меня сидел фон Вистингаузен, работавший в 1939–1940 годах в немецком посольстве в Гааге. Он рассказал, что тогдашний посол фон Зех, после того как нацисты уволили его из дипломатической службы за ненадежность, обосновался в своем имении в Восточной Германии. Когда пришли русские, его как графа арестовали, и в заключении он довольно быстро умер от истощения. По словам фон Вистингаузена, он был близким другом Снука Хюргронье, занимавшего в ту пору пост генерального секретаря министерства иностранных дел Нидерландов, а также британского посла. Каждое утро ровно в полдень они встречались в гольф-клубе в Вассенаре.

Самарканд, 18 мая 1964 года, В. Х. де Бофорту

Неправда, что Голодная степь — это “верблюжьи кости в желто-серой глине”. Советская власть превратила ее в хлопковый сад. По крайней мере, так утверждает пропаганда. Из Москвы в Ташкент летишь над Аральским морем, а затем над бесконечными пустынными просторами с соляными разводами; сельскохозяйственные угодья появляются только под самым Ташкентом. Однако этот город с почти миллионным населением — во всяком случае его новая часть — утопает в зелени благодаря превосходной системе орошения. Старый город представляет собой скопление глинобитных лачуг, живописная бедность.

Москва, 30 мая 1964 года

После Средней Азии Москва кажется на удивление скучной. Про Азию могу рассказывать бесконечно. В Ташкент мы впятером вылетели ночным рейсом — в половине третьего. Состав группы я тебе уже описывал; к нам еще присоединилась швейцарка Клодин Маре. Компания была занятная: поговаривали об итало-швейцарском романе. В целом — приятное общество. На рассвете, в редкие мгновения бодрствования мы видели под собой буро-желтую пустыню, соленое Аральское море, размером с Нидерланды, бесплодные, изъеденные солью берега. Спустя четыре с половиной часа, в десять утра, мы приземлились в Ташкенте. Внизу расстилались сельскохозяйственные угодья, в том числе рисовые поля, виднелась глинистая многорукавная река Чирчик, а на горизонте — величественные, покрытые снегом вершины Памира. Мои спутники без промедления отправились дальше в Самарканд, а я задержался в Ташкенте, чтобы посетить построенный голланд­ца­ми завод по производству карбамида. Поскольку поездка носила официальный характер, у трапа самолета меня встречал товарищ Мазуров — помощник по внешним связям председателя Сред­не­азиатского совнархоза, управляющего экономикой пяти среднеазиатских республик. Мазуров оказался интересным собеседником и по дороге в Ташкент, в совнархозовской машине, успел дать мне ясное представление об экономике Узбекистана. Благодаря развитой системе ирригации Ташкент — зеленый город с одноэтажной застройкой и широкими, тенистыми улицами. Старый город — то, что от него осталось, — представляет собой живописное, пыльное скопление глинобитных хижин, среди которых бродят ослы. Население Ташкента — 960 тысяч человек, а всего Узбекистана — 8,1 миллиона, одну десятую из них составляют русские. В гостинице я встретил двух голландцев, вернувшихся с ночной смены. Мне выделили целый микроавтобус с водителем, на котором я отправился в Чирчик, в тридцати семи километрах к северо-востоку от Ташкента, где располагался завод.

     Говоря об узбекской экономике, Мазуров прежде всего упомянул хлопок. По плану Узбекистан, как и годом ранее, должен был дать 3,6 миллиона тонн хлопка. Из всех приведенных цифр мне особенно запомнилась цифра по Туркмении — 46 тысяч тонн. Разительный контраст. Хлопок явно занимал в узбекской экономике центральное место. В речи всех моих собеседников — от Ма­зу­рова до таксистов — сквозила тревога за судьбу урожая. Из-за поздней весны посев задержался на три недели. Стоило мне заметить, что три недели — срок вроде бы небольшой, как меня тут же поправили: напротив, именно эти три недели принципиально важны. Хлопку требуется 120 солнечных дней, и при неблагоприятной погоде три недели могут существенно повлиять на урожай. 23 мая, возвращаясь в Москву, я прочел в “Правде Востока”, что посевная, за редкими исключениями, завершена.

     Наряду с хлопководством все большее значение, по словам Ма­зу­рова, приобретал газ. Его добывают около Газли (120 км к северо-западу от Бухары) и отправляют в Свердловск, откуда он, вероятно, распределяется дальше. Вторая труба на Урал только что построена или вот-вот должна войти в эксплуатацию. От гида “Интуриста” в Бухаре я позднее узнал, что запасы газа в этой области оцениваются в несколько триллионов кубических метров. В “Доме культуры” Бухары — просторной бильярдной, устроенной в бывшем медресе, я заметил плакат с планом на 1964 год, пред­усматривавшим добычу 10 миллиардов кубометров газа.

     Тем временем мы въехали в необычайно зеленый Ташкент. Ма­зуров, как мне показалось, не зря восхищался отличной системой ирригации. Говоря о развитии этой области, он упомянул Ка­ракумский канал, строительство которого от Карамед-Нияза до Аш­хабада продвигалось быстрыми темпами. Цель — Каспийское море. Помимо орошения, канал планировалось использовать для транспортных целей.

Из моего официального отчета. Завод является одним из четырех идентичных предприятий, которые ОМЗ должны построить в СССР, общей стоимостью 125 миллионов гульденов. Суточная производительность каждого завода составляет 500 тонн: 400 тонн — обычные минеральные удобрения, остальные 100 — так называемый технический карбамид, используемый, в частности, для производства пластмасс, а также в качестве стимулирующего рост опрыскивающего средства для плодовых деревьев и сельскохозяйственных растений. Завод входит в состав Государственного ордена Трудового красного знамени Чирчикского электрохимического ком­бината. Невзирая на то, что над другими заводами комбината витает ореол секретности и голландцам предписано находиться лишь на территории карбамидного предприятия, кое-какая информация все-таки просачивается. На комбинате работает около 4800 человек, из них 250 заняты на карбамидном заводе. В состав комбината также входят аммиачный и углекислотный заводы. Для работников предусмотрены бассейн, дом культуры с кино­театром, залом для торжеств и прочие удобства.

По прибытии меня встречал директор карбамидного завода, товарищ Дашков, энергичный молодой человек, а также голландские специалисты: Риккен (руководитель бригады), Брондер и Бюлдер из Continental Engineering (инженерного бюро ОМЗ), Боллен и Кемп из Stamicarbon (дочерней компании Staatsmijnen, разработавшей технологию производства карбамида). После то­го как Риккен показал мне завод, функционирующий уже на 80 процентов, меня угостили обедом на территории предприятия. Несмотря на то, что все без исключения голландцы подустали от жизни в Ташкенте и мечтали вернуться на родину, условия труда и атмосфера на заводе их вполне устраивали. Сотрудничество с советскими специалистами складывалось как нельзя лучше: рекомендации мгновенно принимались к сведению. Голландцы обладали широкой свободой передвижения и могли проводить свободное время по своему выбору. Если возникало желание съездить в горы, завод предоставлял автобус и все необходимое. Прежде всего те, кто участвовал в строительстве карбамидного завода в Щекино под Тулой, высоко оценивали условия в Ташкенте. В Щекино работать с русскими было тяжело, свободы почти не было; Ташкент стал для них глотком свежего воздуха. Здесь они живут в приличной гостинице. Двое даже пригласили своих жен погостить. Риккен сообщил, что официально завод открылся 25 марта, раньше срока, предусмотренного контрактом. Советские власти настоятельно рекомендовали открыть завод еще раньше, чтобы приурочить событие к сорокалетию Узбекской ССР и Узбекской коммунистической партии. Дабы придать открытию дополнительный размах, был выполнен гигантский объем сверхурочной работы, особенно со стороны голландцев. В речах на открытии, однако, об этом даже не упомянули. Лишь товарищ Дашков обмолвился одной-единственной фразой о “плодотворном сотрудничестве с иностранными специалистами”. Голландцы нередко замечали, что их вклад в строительство завода игнорируется. Чирчикский комбинат — гордость Узбекистана. В последние месяцы на нем побывали премьер-министр Венгрии Янош Кадар и Алжирский лидер Бен Белла. Голландцев, однако, к этим международным встречам не привлекали. Даже в телевизионных репортажах о заводе участие голландцев обходилось молчанием. Тем не менее это нисколько не умаляло сердечного характера сотрудничества с советскими коллегами. Мы также обсуждали вопрос, смогут ли советские специалисты использовать опыт, приобретенный при строительстве этого завода, для постройки аналогичных заводов без содействия голландцев. Голландцы в этом не сомневались. Доказательством служил тот факт, что советские коллеги заказали в ОМЗ 21 автоклав на сумму 800 тысяч гульденов. Русские не скрывали того, что заводы будут копироваться. Однако при заказе сложных компонентов ОМЗ в накладе не оставались.

     На этом официальный отчет заканчивался. Далее привожу выдерж­ку из письма к матери от 30 мая 1964 года.

     Вечером ужинали в гостинице. Приятно пообщались с голланд­ца­ми. Ели клубнику! В Москве — невиданная роскошь. Но то, что делает Ташкент по-настоящему узбекским, — это музыка; все остальное могло бы быть где угодно на юге России. Радио в номере целыми днями передает восточную музыку. Внешность людей на ули­цах (половина русские) варьируется от монголоидной до арабской. До 1928 года здесь использовалась арабская письменность, за­тем до 1938 года — латиница, а с тех пор — кириллица с несколькими особыми знаками. Продолжу рассказ в следующий раз, чтобы сохранить интригу.

     Светлана 20 июня выходит замуж. Она хочет белые туфли на очень высоких каблуках, с закрытой пяткой (без ремешка) и ши­ро­кую белую ленту для волос с резинкой. Прилагаю размеры. Дли­на вложенной в конверт нити соответствует длине ленты. Пожалуйста, купи все это как можно скорее за мой счет и вышли авиапочтой.

Москва, 5 июня 1964 года

На улице типичное голландское лето. К началу июня деревья полностью позеленели. В мае прошлого года, говорят, стояла изнуряющая жара. А сейчас ветрено, небо затянуто облаками.

     После того как Полак неделю назад уехал в отпуск (вернется в июле и 1 августа окончательно покинет Москву), мне приходится читать всю поступающую к нам советскую прессу — около восьми газет в день, да еще журналы. К счастью, в большинстве газет пишут одно и то же, да и состоят они всего из четырех полос. Потому “Правду” я изучаю с особым вниманием, а остальное лишь просматриваю, выискивая интересные статьи. Плюс иностранная пресса. Получается немало. Нужно подумать, как сократить объем. Йонгеянсу следует начать учить русский. С другой стороны, таким образом я могу составить максимально полное представление о советской действительности. Отдохнуть почти не удается. Воскресенье уходит на подготовку ясного изложения прочитанного — насколько я вообще на это способен.

     Самарканд. Поднимая облако песка и пыли, самолет совершает посадку. Иностранцев встречает девушка из “Интуриста”. Машина уже подана — бесплатно, как часть сервиса.

     Рядом со мной сидит американская пара. Он англичанин, пе­ре­ехавший в США. Говорит, что во время войны был в Ни­дер­ландах. Где именно? Освобождал Бевеланд. Стоял гарнизоном в Ханс­вейрте. Необычайно симпатичный человек, профессор английской истории XVI—XVII веков, ректор женского колледжа под Нью-Йорком.

     При въезде в город взору открываются величественные руи­ны мечети Биби-Ханым. Мужчины в чалмах верхом на ослах, женщины в цветастых шелковых одеждах — восточный колорит. Узбекские лица здесь красивее, чем в Ташкенте: некоторые головы в чалмах выглядят совершенно монгольскими, другие — вполне арабскими со всеми возможными промежуточными вариантами. Новый город становится похожим на Ташкент: широкие зеленые проспекты, арыки, низкая застройка. Старый город шаг за шагом сносят. Планируется строительство оперного театра — как в Ташкенте, с просторной площадью и фонтаном. Колхозный рынок великолепен. Лишь изредка мусульманская женщина прикрывает лицо платком, когда мы проходим мимо. Памятники ты знаешь не хуже меня. Все они поражают своими размерами: обсерватория Улугбека, великого астронома; Регистан — огромная площадь Самарканда; и мавзолей Гур-Эмир, где покоятся Тимур, его сыновья и внуки.

     Как-то днем мы на двух такси проехали километров пятьдесят к югу — в пещеру Амман-Кутан. Сперва дорога тянется через бескрайние глинобитные окраины. (Люди, чьи глинобитные постройки в городе сносятся, зачастую не адаптируются к жизни в современных многоквартирных домах и переселяются на ок­ра­и­­ны, где сохраняют прежний уклад.) Затем начинается плодородная равнина; люди здесь одеты еще более по-восточному, по-арабски, чем в городе. Женщины — в пестрых платьях, красных, желтых, и шелковых шароварах. Нередко женщины покрывают голову белым платком, ниспадающим до земли. В 1959 году здесь насчитывалось девять мечетей, теперь осталось всего две. Горная растительность напоминает шотландский Лоуленд. Вдалеке, у границ с Китаем и Афганистаном, виднеются заснеженные вершины Тянь-Шаня. Остановились у горного ручья: рай. Ледяная вода, поющие экзотические птицы, цветущие деревья. У пещеры кучка узбеков плещется в воде. Оказывается, в доисторические времена в этой пещере жили люди, оставившие зримые следы своего пребывания. Я долго не раздумываю: в белоснежных трусах, в компании двух узбеков, с парой спичек в руках захожу в ледяную воду. Мокрые сталактитовые ходы, грохочущий шум воды; спички быст­ро сгорают, увидели мы немного; у выхода — изумрудно-зеленая вода. Освежающе. Дальше движемся в горы — козы пасутся прямо на дерновых крышах. Приближаемся к святому месту: два углубления для колен и одно для головы. Здесь молился Тимур.

     В Самарканде мы также посетили институт каракулеводства.

     На следующей неделе Бухара, “город аистов”.

Москва, 5 июня 1964 года

Посылка для Светланы пришла. Большое спасибо. Особенно по­нравились туфли — по ее словам, здесь они стоили бы 50–60 руб­лей. Ленту для волос она уже тоже носит. “Старомодная” мать Светланы сказала, что лента похожа на бинт. Полак уехал, а Схейле с сотрясением мозга лежит в больнице, так что я работаю за троих. Все понимают, что я занят, и стараются не отвлекать. Тебе уже, наверное, надоели мои рассказы об Азии, но все же хочу поделиться впечатлениями о Бухаре и Хиве. Бухара, в отличие от Самарканда, не станет зеленым городом по образцу Ташкента. Глинобитные кварталы берегут как город-музей. Красочные базары, минареты, мечети. Здесь расположено единственное сохранившееся в Цен­тральной Азии медресе на 62 ученика. До 1920 года в Бухаре насчитывалось свыше ста медресе. Мы присутствовали на службе в одной из редких действующих мечетей. Сплошь мужчины, босиком, в чалмах. Все старше сорока пяти. Ислам — вымирающее явление, возможно, отчасти потому, что в нем участвуют только мужчины. Чуть ли не на каждом минарете гнездятся аисты. Здесь можно увидеть чудесные памятники, относящиеся к периоду до 1000 года. В Бухаре пили зеленый чай, сидя, скрестив ноги, на специальных платформах (вместо привычных стульев) в “кафе”.

     Хива, по атмосфере, — самая аутентичная. Свой расцвет она пережила в прошлом веке, поэтому минареты и памятники хорошо сохранились. “Интуриста” нет. Неплохая гостиница, но туа­лет на улице — просто яма в земле. По вечерам, сидя на скамейке перед отелем, беседовал с местными о переменах во времени и мире, в Москве такое представить себе невозможно. Москвичи либо сдержанны, либо безумно словоохотливы на предмет цен и прочего. В Хиве же разговоры преимущественно о людях и погоде. За эту неделю мой русский сильно улучшился.

     Помимо писем матери, у меня сохранились и другие записи: в них я отмечал, что в Бухаре не было отреставрированных памятников, вместо аэропорта — поле, зато гостиница совершенно новая. Мечети стояли без изразцов и ковров — очевидно, их оттуда убрали. Среди наиболее впечатляющих памятников мне запомнился мавзолей Саманидов в парке культуры и отдыха, минарет Калян и ворота крепости Арк.

     За городскими стенами возводился новый город. В самой Бу­ха­ре проживало 96 тысяч человек: из них 68 процентов — узбеки и таджики, около 10 процентов — бухарские евреи. В IX веке Бухара, как говорят, насчитывала до полумиллиона жителей.

     По площади Бухарская область сопоставима с Нидерландами и Бельгией вместе взятыми, население — около 700 тысяч. Основные продукты — хлопок, натуральный шелк и вино. По оценкам, в недрах скрыты триллионы кубических метров газа.

     Посетили загородный дворец последнего эмира Бухары Ахмад-хана, бежавшего из страны в 1920 году. Построенный в 1914–1917 годах, дворец знаменит своим роскошным алебастровым залом.

     На скамейке перед гостиницей я разговорился с мужчиной; он сказал, что родом из Украины, по профессии химик и работает в фотомагазине. Я понял, что передо мной изгнанный представитель интеллигенции. Как иначе инженер-химик мог оказаться в фотомагазине в Хиве?

Москва, 16 июня 1964 года, М. Бейлевелду

Работаю до изнеможения, как никогда прежде, но при этом многое узнаю (пусть и не всегда по существу), что приносит удовлетво­ре­ние. Поскольку первый секретарь в отпуске, а секретарь-архивист свалился с сотрясением мозга, приходится заниматься самыми разными делами. Сегодня, например, разбирался с ребятами из Martin Air Charter, которые прилетели без виз. Их, разумеется, не пусти­ли в город, но по крайней мере не заставили сидеть в самолете. Помимо этого, составляю отчеты, общаюсь с нидерландскими предпринимателями, читаю советские газеты, выдаю визы и так далее. В первую очередь меня, пожалуй, интересует ситуация в СССР. К сожалению, на отчеты по этому вопросу времени не хватает из-за дополнительной работы, которую приходится выполнять в отсутствие других сотрудников и из-за интереса посла к “большой политике” (берлинскому вопросу). Однако порученные мне задачи, по всей видимости, сложнее и потому, вероятно, полезнее для моего профессионального развития, чем моя собственная аналитика. Благодаря знанию русского языка я могу, насколько возможно, следить за событиями в стране. Поездка в Азию оказалась в этом плане весьма познавательной. Кроме того, часто бываю в советских театрах — спектакли того стоят — и читаю все, что кажется интересным.

     В письме ты называешь русских азиатами. Таковыми они опре­де­ленно не являются. Благодаря многовековой изоляции от Ев­ропы у них развилась своя, не похожая на западноевропейскую куль­тура, но, по сути, они такие же люди, как мы. И вовсе не без­душ­ные азиаты. Разве бездушность не главное свойство азиата? Русский же, напротив, необыкновенно человечен и проявляет порой наивную чувствительность.

20 июня 1964 года

Появилась крохотная надежда, что я смогу побывать на свадьбе Балта (Хелдринга), так как, по слухам, вскоре назначат преемника Полака. Вероятность появления на здешних ужинах в смокинге минимальная, но все-таки есть. Так что на всякий случай захвати с собой что-нибудь подходящее. Не припомню, чтобы на коктейльных мероприятиях носили шляпы, но я не слишком за этим слежу. Не стоит ожидать многого от местной светской жизни — во вся­ком случае, для нас. На этой неделе: в воскресенье ве­чером вернулись из Завидово (примерно в 100 км к северо-западу от Москвы). Там, на месте впадения реки Шоша в Волгу, расположена уютная гостиница и дачи для дипломатов. Купались, гуляли, катались на лодке. С немецким атташе и двумя француженками. В понедельник — ужин у австрийского атташе, во вторник поздно вечером ездил в аэропорт — выручать людей без виз, в среду — бокс (последняя тренировка), выпил с тренером и поужинал с Вис­се, представителем KLM (который тоже ходил на тренировки), в четверг — вечернее дежурство в посольстве (раз в шесть недель), в пят­ницу — театр, советская постановка, ужин с русским знакомым, сегодня вечером — работа в посольстве. Как видишь, ни одного вечера дома, но при этом официальных мероприятий почти нет.

     Сегодня праздновали свадьбу Светланы. Она выглядела рос­кош­но: в розово-красном декольтированном платье из нейлонового тюля и миниатюрной вуали. Жених — в подобающем черном костюме с галстуком-бабочкой. Все очень по-светски. Жених — простой симпатичный рабочий. Свадьба не проходила в одном из двух дворцов бракосочетания, с помпой и цветами, поскольку жениху с невестой не хотелось три месяца стоять в очереди. В обычном районном ЗАГСе ожидание занимает всего полтора месяца. Однако там, как правило, регистрируют лишь повторные браки. Унылая канцелярская атмосфера, как в почтовом отделении. Подпись, оплата (3 рубля 80 копеек) и бокал шампанского — вот и весь праздник. Затем примерно час ожидания среди угрюмых пар “со стажем”. Нашей скромной компании действо это показалось на редкость тоскливым.

Москва, 27 июня 1964 года

В Москву, пожалуй, лучше приезжать зимой. Летом суровая романтика просторов русской земли исчезает: все вокруг становится обыденным, люди выглядят, как плохо одетые рабочие, на Красной площади торгуют мороженым. Зимой же, когда у Покровского собора воет вьюга и закутанные в шубы люди семенят по снегу, ощущается что-то от России дореволюционных книг, пусть и не хватает цокота троек. Впрочем, решайте сами.

     На прошлой неделе открылась выставка 32-летнего Ильи Гла­­зунова, долгое время каким-то чудесным образом жившего в Италии. Я видел его с женой на прощальном коктейле у ван Хаттума. Он тогда внимательно рассматривал морской пейзаж Схотела. Кто-то сказал: “Это Глазунов”, но в суете мне не удалось с ним пообщаться. Позже с таким же вниманием он стоял перед картиной Книпа “Село Энгелен”. Выставка проходила в Центральном выставочном зале (бывшем Манеже). Известно, что Глазунов вовсе не относится к художникам соцреализма. Прославился он благодаря иллюстрациям к книгам Достоевского; кроме того, пишет портреты для дипкорпуса.

     На церемонию открытия, которую должен был проводить заместитель министра культуры Кузнецов, было приглашено несколько десятков дипломатов. К часу открытия у дверей Манежа собрались сотни молодых людей. Время шло, церемония не начиналась. Через час молодежь стала шуметь, дипломаты разошлись по домам. Спустя два часа, на фоне гудящей толпы и полицейских сирен, подъехал Кузнецов и, во избежание скандала, открыл-таки выставку — однако лишь после того, как были убраны две самые мрачные картины, не призывающие к социалистической созидательной активности.

     Выставка продолжалась шесть дней. Каждый день по дороге на работу я видел очередь длиной не меньше ста метров. На пятый день в газете “Вечерняя Москва” было опубликовано письмо, подписанное пятью художниками, в том числе известным скульптором Кибальниковым. Авторы поражались тому, что выставка была организована без ведома московского отделения Союза художников, которое считало работы Глазунова “не отвечающими современным идейно-художественным требованиям”. Министерство куль­туры устроило выставку самовольно, в то время как десятки талантливых художников уже давно ждали возможности показать свои произведения в столь престижном зале. “Нам хотелось спро­сить, где у Глазунова чувство современности, связь с нашей жизнью, как он мыслит свое участие в строительстве коммунизма? Может быть, в виде портретов видных деятелей современной церкви?”. В письме говорилось, что картины Глазунова “противоречат советской идеологии” и представляют собой “очень сомнительную духовную пищу”.

     Захватив дипломатическое удостоверение, я отправился в Ма­неж — разумеется, в обход очереди. Внутри было не протолкнуться, повсюду бурлили обсуждения. В подавляющем большинстве — молодежь. Картины Глазунова лишены оптимистично-героического характера, присущего так называемому соцреализму. Зачастую опираясь на религиозные сюжеты, они изображают современного советского человека со всем его прошлым, а не без него. Женщины на картинах оплакивают закрытие церкви в деревне (название: “иллюстрация к такой-то истории”), но знающий историю поймет, о чем речь; есть картина “Русский Икар” — мужчина в красной рубахе с крестом на шее, устремленный к солн­цу; портреты Александра Блока, Достоевского. В целом полотна не радуют глаз, цвета мрачные; за исключением странной цветовой гаммы оригинальностью не отличаются. Подошедшая к нам жена художника заметила: “Имейте в виду, что выставлена только малая часть его работ” (абстрактные произведения отсутствуют). Разгоряченные споры шли о том, допустимо ли было показывать работы Глазунова в Манеже (при этом кто-то повторял: “да о чем вы вообще спорите, это же интересный художник”); большинство соглашалось с тем, что рисует он неважно. В другой группе молодой человек с лицом пророка, хоть и без бороды, зачитывал вслух то самое письмо из “Вечерней Москвы”.

     Интересно, что выставка вообще состоялась, ведь вокруг только и слышишь о том, что искусство призвано служить воспитанию народа. Может, здесь начинают, во всяком случае в отношении культуры, смотреть на вещи “шире”?

Москва, 4 июля 1964 года

Вчера вечером поужинал у знакомых, главным образом представителей творческих профессий. Среди приглашенных был 25-летний Муравьев с сестрой (она замужем за Тургеневым). Дети эмигрантов, они несколько лет назад вернулись в страну. Конечно, свободно говорят по-французски. Он год проучился в Сорбонне. Потом его призвали в армию, и так как он всегда мечтал о возвращении в Россию, то решил воспользоваться моментом, чтобы избежать военной службы. В поезде ехал с испанскими коммунистами. После того как в результате гражданской войны Франко пришел к власти, многие испанцы перебрались в СССР. Но, не сумев прижиться, спустя какое-то время вернулись на родину. Поскольку там их, естественно, ожидали новые испытания, им пришлось заново искать спасения в Советском Союзе.

     Мы говорили о том, как Глазунову вообще позволили выставляться в Москве. Советские участники беседы находили этому одно-единственное объяснение: СССР стремился продемонстрировать миру свое “дружелюбное лицо” — дескать, “не такие уж мы и варвары”. Я согласился с такой трактовкой. Стар Бюсманн предположил вдобавок, что подобная выставка могла слегка разрядить обстановку и внутри страны, что тоже было бы весьма кстати.

Москва, 11 июля 1964 года

Советская сторона любезно пригласила меня на торжества по случаю визита Лунса [2]. Я присутствовал на официальном обеде, устроенном министром Громыко и его супругой. Главным советским гостем был Косыгин, член Президиума ЦК КПСС и один из трех первых заместителей председателя Совнаркома (наряду с Микояном и Устиновым). Косыгин был gesammelt und nervös [собран и взвол­нован], как сказали бы немцы. У Громыко было загадочное выражение лица, какое бывает либо у глупых, либо у исключительно умных людей. Он, очевидно, относится ко второй категории. За обедом меня посадили в конце стола, рядом с де Хопом Схеф­фе­ром, личным секретарем министра, и по соседству с послом в Ни­дер­ландах Тугариновым.

     На обеде, организованном послом, нам с Йонгеянсом не хвати­ло места. Но мне поручили встречать гостей при входе в посольство. Главным гостем был Микоян. Я представлял себе его гораздо более жизнерадостным (армянин как-никак), но он оказался таким же сдержанным, как и остальные. Впрочем, любые проявления жизнерадостности советским руководителям, похоже, чужды. Одной из первых — в сопровождении своего неприметного супруга Фирюбина, заместителя министра иностранных дел, — прибыла министр культуры Фурцева. Приветливая, крашеная блондинка: “Ах, мы первые, как ужасно, давайте тогда немного осмотримся”.

     К политическим переговорам я не имел никакого отношения, поэтому на встречах с Хрущевым и Громыко не присутствовал.

     Зато побывал в Государственном Кремлевском дворце — на балетах Стравинского “Петрушка” и “Жар-птица”. Написанные до 1917 года, они лишь на прошлой неделе были впервые показаны в Москве. “Жар-птица” великолепна. Я сидел с Саминовым, курирующим страны Бенилюкса в Министерстве иностранных дел. Он с воодушевлением рассказал мне старую русскую народную сказку, а во время спектакля помогал замечать детали, что, несомненно, обогащало восприятие.

     В течение ближайших трех дней министр посетит Ленинград и Киев. Госпожа Лунс производит приятное впечатление. Едва сойдя с трапа самолета, она передала мне привет от госпожи Дю Ри.

     Следующая неделя, перед моим отъездом, будет напряженной. Каждый вечер — какое-нибудь мероприятие. Сам я устраиваю ужин с танцами по случаю прощания с Гюнтером Йёце. Художник Глазунов с женой тоже приглашены. Планирую угощать шашлыком. Это в четверг, затем в пятницу вечером — прогулка по Каналу имени Москвы в честь Полака, а в субботу рано утром — отъезд. До Ленинграда еду в компании с нашей секретаршей Тос Вейн и французской секретаршей Анн Мари Клод, которые останутся в Ле­нинграде на выходные. В Хельсинки хочу задержаться до среды, чтобы отдать машину на техобслуживание и навестить приятеля, атташе Брейнса. Потом — к озерам.

     Мне поручили составить отчет о ходе визита министра Лунса. Я этот отчет сохранил и привожу выдержки из него.

     Среда, 8 июля. Из-за переговоров с Хрущевым время обеда у минис­т­ра Громыко сдвинули на полчаса. На обеде с советской стороны, помимо А. А. Громыко с супругой, присутствовали: А. Н. Косыгин, первый заместитель председателя Совета министров СССР с супругой, Я. В. Пейве, председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР, посол Тугаринов с супругой, С. К. Романовский, председатель Комитета по культурным связям с зарубежными странами при Совете министров СССР, В. В. Кузнецов, первый заместитель министра иностранных дел, Н. П. Фирюбин, заместитель министра иностранных дел, П. Н. Кумыкин, заместитель министра внешней торговли, и еще несколько менее значимых фигур. Плюс, разумеется, делегация нашего министра и дипломаты посольства.

     Гостей угощали окрошкой. Больше всего мне запомнилось начало произнесенной по-английски застольной речи Лунса. Он выразил уверенность в том, что Советский Союз вскоре станет монархией. Нидерландам понадобились столетия, чтобы признать монархию более эффективной формой государственного устройства по сравнению с республикой. Советскому Союзу, без сомнения, потребуется на это меньше времени. Переводчик этого не перевел. Возможно, подумал: “столь дерзкую провокацию лучше опустить”, или опасался, что не уловил какой-то детали. Те, кто понимал английский, как, например, Громыко, слегка поморщились. Слишком чувствительная шутка, чтобы ее оценили по достоинству.

     Днем делегация совершила поездку по городу, в ходе которой ей, в частности, были показаны новые районы, считавшиеся гордостью Москвы. Не знаю, видели ли они там плакат, однажды попавшийся мне на глаза: “В нашем районе каждый житель уже располагает 8 квадратными метрами жилой площади!”

     Вечером, как уже упоминалось выше, состоялось представление в Кремлевском дворце съездов, на котором вновь присутствовали супруги Громыко, а также министр культуры Е. А. Фурцева с мужем Фирюбиным. От имени министра Лунса ведущим артистам и танцовщикам были вручены букеты.

     Четверг, 9 июля. В 10:30 министр Лунс принял посла США Фоя Колера и посла Италии Карло Альберто Странео (по их просьбе). Встреча продолжалась всего пятнадцать минут, поскольку в 11:00 министра ждали в Кремле для осмотра достопримечательностей. Лунс посетил квартиру Ленина, оставив в книге почетных гостей запись: “Я сильно впечатлен скромным жилищем основателя Советского государства и возможностью ощутить атмосферу, в которой жил и работал Ленин”.

     Воскресенье, 12 июля, Киев. В 10:00 делегация прибыла во Вла­ди­мирский собор, где в течение получаса присутствовала на литургии, совершаемой митрополитом Киевским. Министр Лунс на­стаивал на посещении церкви, что по понятным причинам не вписывалось в советскую концепцию визита. Помнится, поездка была организована таким образом, чтобы министр оказался в Киеве именно в воскресенье (по нашей с Йонгеянсом рекомендации, ведь мы уже побывали на богослужении ранее и были впечатлены восхитительным пением; Лунс не желал лишать себя удовольствия).

Москва, 15 июля 1964 года

Только что вернулся с ужина у бельгийского посла по фамилии Коолс. Его индийская жена, по-видимому, сочла меня представительным и пригласила составить компанию ее дочери и их нидерландской гостье Х. ван Орсхот из Хелмонда. С российской стороны на ужине присутствовал Меньшиков с супругой. Он долгое время был послом в США, а ныне — министр иностранных дел РСФСР, как официально именуется союзная республика Россия. Я несколько раз встречался с ним во время визита министра Лунса и на одной из встреч долго беседовал с его женой. У нее необычное русское лицо с очень высокими скулами. В числе гостей также были Грубяков, глава Первого европейского отдела МИД, с супругой. Он — сдержанно любезный, она — живая, умная, училась в Ленинграде английскому и японскому языкам. Самое удивительное заключалось, пожалуй, в том, что обе эти пары выглядели совершенно по-западному. В смокингах, Меньшиков — даже в белом тропическом смокинге. Своим умиротворенным видом он напоминал вышедшего на пенсию венского чиновника. 17 июля выезжаю в Финляндию. Оттуда напишу.

Оулу, 22 июля 1964 года

Хотя я уже довольно далеко на севере, жара несусветная. Погода радует. Сначала приехал в Ленинград, остановился в гостинице “Балтийская” на Невском проспекте. Великолепный город, полный старинных дворцов; Шереметьевский дворец прекрасен. Один дворец за другим на Фонтанке. На следующее утро двинулся дальше, любуясь по дороге величественными зданиями Эрмитажа на широкой реке.

     В Хельсинки две ночи провел у Брёйнса — всего за неделю до моего приезда у него родилась дочь. Прогулялся по городу, который не произвел на меня сильного впечатления: ни малейшего ощущения истории. Самым ярким моментом стала встреча с семейством посла ван Рейкеворсела. Они снимают роскошный дом на берегу озера — место совершенно уединенное, собственный пляж, оборудованный для воднолыжного спорта. В семье семеро детей, к тому же у них гостит венгерская девушка Кати Надь де Сенткирай, дочь их приятеля из Будапешта. После многочисленных безуспешных просьб ей наконец дали разрешение на въезд в Финляндию. Про­ка­тился на водных лыжах — чудесно! Семья очень приятная, особенно хозяйка и старший сын, третьекурсник из Утрехта. Остался на ужин; обсудили с послом “главные дипломатические вопросы сегодняшнего дня”: карьеру Лунса (кто и как протолкнул его в министры) и участие Финляндии в войсках ООН на Кипре.

     Между прочим, в Хельсинки меня несколько раз выручал русский язык. Неподалеку от города расположено целое русское поселение, где живут потомки бывших крепостных, когда-то перевезенных русскими помещиками в финские усадьбы и там осевших.

     Продвигаюсь на север, каждый день на 100–200 км. По дороге много купаюсь и загораю. Завтра лечу из Оулу в Кир­ке­нес, чтобы увидеть Северный Ледовитый океан и полярный день. Задержусь там на сутки, после чего вернусь в Хельсинки — скорее всего, через Каяани и Савонлинну. Там подхвачу Эрика Квинта, который поедет со мной в Москву. В понедельник 3 августа выхожу на работу.

Хейнола, 30 июля 1964 года

После остановок в Оулу и Киркенесе, где я искупался в Северном Ледовитом океане (вода — 10 градусов), продолжил путь через Куо­пио и Савонлинну до Хейнолы. Завтра еду в Хельсинки, встречу там Эрика Квинта, переночуем с ним у Брёйнса, а затем через Ленинград обратно в Москву.

     Помнится, ты тоже была в Савонлинне. Замок там действительно великолепный. Это единственное место (кроме Оулу), где я задержался на два дня. В первую очередь по практическим со­об­ражениям: хотел обработать машину антикоррозийным покрытием. Да и место оказалось на редкость живописным. Хозяйка местной гостиницы знала несколько русских слов. В Куопио находится большая православная церковь и множество православных захоронений (в Савонлинне, кстати, они тоже есть, но меньше). По некоторым данным, около полумиллиона финнов переехали в Финляндию с территорий, отошедших к Советскому Союзу пос­ле войны; многие эмигранты были православными. В Хельсинки, говорят, есть даже голландский православный священник.

     Я в восторге от Финляндии. Природа напоминает русскую. Бес­крайние елово-березовые леса, восхитительные озера.

     Светлана хочет косметику — довольно широкое понятие, насколько я понимаю. Пожалуйста, не покупай слишком много, иначе власти неверно истолкуют этот жест. Подарок должен оставаться знаком внимания, а не выполнением обязательства по обеспечению Светланы косметикой.

Москва, 5 августа 1964 года

Знаешь, дешевые гостиницы часто оказываются самыми уютными. За минувшие три дня в Финляндии я в этом убедился. Сначала в Савонлинне, затем в Хейноле, откуда писал тебе в прошлый раз. Закончив то письмо, я попросил хозяйку принести мне кофе. Выполнив мою просьбу, она сказала, что собирается с семьей вечером в сауну. Я проявил интерес и получил приглашение. Домашнюю сауну готовил сын, студент Хельсинкского университета. Сарайчик в саду, два помещения, в одном из которых — раскаленная печь. Когда помещение прогрелось до нужной температуры, мы зашли внутрь. Мой новый приятель плеснул воды в специальное отверстие в печи — и из нее повалил горячий пар. Мы расположились на прикрепленной к стене сарая полке, чтобы как следует пропотеть. Потом намыливались, терли друг другу спины чем-то вроде туалетного ершика, обливались холодной водой и отдыхали в предбаннике, с пивом и колбасой. В сауне финны едят особую изогнутую колбасу длиной около 40 см и толщиной чуть ли не с лодыжку; заворачивают в фольгу и кладут прямо на угли. Необычайно сытная вещь. Затем последовал второй раунд потения, пожарче, и обливание еще более холодной водой. Остаток вечера провели душевно, много и обстоятельно обсуждали Финляндию, в том числе ее отношения с СССР.

     В Хельсинки встретился с Эриком. С 17 до 21 часа осматривали Ленинград. Изумительной красоты город, особенно впечатлил Смольный — бывший институт благородных девиц. Сейчас там живут семьи, здание реставрируется. Восстановленные части комплекса выглядят великолепно, остальное пока в запущенном состоянии, но после реконструкции будет красиво.

     Сегодня в Москву прибыл Ханс Эшер. Мы повели его прямиком в лучшую городскую баню, чтобы с ходу погрузить в русскую действительность. В этом роскошном банном комплексе ощущаешь себя, как в аду. Тебя окружают десятки голых мужчин с покрасневшей от ударов березовыми вениками кожей. Сначала принимаешь душ в зале с каменными лежанками. Зовешь банщика: его легко узнать по кожаному фартуку, это единственный не совсем голый человек во всей бане. Он намыливает тебя и яростно драит мочалкой (тем самым ершиком, о котором я писал ранее), так что поневоле корчишься от боли. Окатив водой из ведра, ведет в парную — помещение с каменной печью, где десятки тел обливаются потом и хлещут друг друга березовыми вениками. Желающие забираются по лесенке на печь, но наверху так жарко, что мне, например, удалось подняться лишь до середины. Напарившись, окунаешься в бассейн с ледяной водой, а затем возвращаешься в парную. И так несколько раз. По завершении экзекуции можно выпить пива или водки, закусывая бутербродами. Для западного человека это культурный шок.

     На выходные собираемся во Владимир и в Суздаль. Поездом, так­си, автобусом.

     Мебель пока не привезли. Зато получил столовые приборы, посуду, ковры, занавески. Почти все уродливое.

     Продолжение — в следующем номере.

[1] Если не указано иное, письма адресуются матери автора, Эвелин Виктории Так ван Портфлит. (Прим. ред.)
[2] В период с 7 по 14 июля 1964 года министр Лунс посетил Советский Союз с официальным визитом. Это был первый случай приглашения нидерландского министра иностранных дел на таком уровне, как в интервью советскому телевидению отметил сам Лунс. (Прим. авт.)