Каково было удивление Глебова, когда его окружили на подходе к дому: трое спереди, трое сзади — он согласился сесть в машину, нырнул под ведущую его руку — дальше была присыпанная дорога с расчищенным снегом по бокам. Его повалили, страшно избили, закинули в автобус, где еще раз страшно избили. Забрали телефон, возили по городу с другими пойманными: мимо первой школы, откуда мать забрала документы; по улице, где жила Сашина, недосягаемая его любовь; затем мимо ларька, где грабили и сломали челюсть, — и снова ко двору, где отловили днем.

     К часу ночи Глебова и еще четырнадцать человек выгрузили в военкомат, раздели до трусов, повели на медосмотр. Когда быть на рабочем месте, врачи знали. Половина прибывших проходить комиссию отказалась, — да кто вообще делает это ночью? — эту половину страшно избили и заперли до утра в глухом подвале. Глебов же прошел всех врачей нормально, кроме психиатра: на него бросился с кулаками — тот сказал, что если они не погонят его воевать с Россией, то Россия погонит его воевать с Польшей — популярное мнение. Он тогда решил: если дадут оружие — перестреляет своих.

     После медкомиссии был рекрутинг. Это когда вас выстраивают в ряд перед представителями разных бригад, и они, бегло вас изучив, могут пригласить к себе в пехоту, связь, логистику, артиллерию и так далее.

     Хипстер слева от Глебова заявил, что геймер и хочет управлять дронами. Не вызовись он сам, может быть, его бы и взяли, потому что, как выяснилось позже, операторы дронов были нужны всегда, однако не было среди рекрутеров более презираемой инициативы, чем инициатива уклониста, рвущегося в дроноводы. Записан он был в обычные штурмовики, просьбы о пощаде отметались уверениями, что лучше воевать в ЗСУ, чем в российской армии.

     Был еще собачник, толстый и прилично одетый. В автобус он попал первым, — с собаками, видите ли, положено гулять рано — и все семнадцать часов кружения по городу без какой-либо еды, воды и туалета требовал, чтобы ему отдали телефон. Поймали его, понятное дело, с собакой — биглем, доброй и, по уверению хозяина, больной эпилепсией девочкой Булкой. Кто знает, давил ли он ее недугом на жалость, но то, что отпустили Булку возле рынка — автомобильное движение там не регулируется исторически, — воен­коматными не отрицалось, и теперь толстый пытался всячески связаться с семьей, чтобы собаку нашли. “Сейчас определим тебя и звони кому хочешь, а если не определим, то собака твоя русским палки будет носить”.

     В штурмовики записали собачника незамедлительно, собственно, как и всех остальных. Рекрутеры держались стороной и, кажется, никого приглашать в элитные войска не планировали: поступление было не самым удачным, одного так вообще поймали после комендантского часа пьяным — несло от него чем-то вроде ацетона. Даже воды предложили, что было серьезной поблажкой для человека в его положении. В общем, из пятнадцати человек, поступивших в военкомат, восьмеро отправились на подвал, шестеро — в штурмовики, а когда очередь дошла до Глебова, один из рекрутеров спросил: не тот ли это парень, что козлил у психиатра? “Заебурим его на нолик”, — подтвердил дежурный с косо висящим калашом.

— Правду тебе говорю, лучше с нами, чем в учебке — ободрял Гле­бо­ва командир. — Ты вообще знаешь, что такое учебка? Учеб­ка — ад за городом, повезет, если в лесу. Почему повезет? С разведдрона не видно, ракета не прилетит. Лежал бы сейчас две недели в общей палатке при температуре минус двадцать и ходил оправляться под надзором дежурного, чтоб домой не сбежал. Да и трениро­воч­ная обойма в мишень с двумя неделями в грязи и холоде тебе жизнь не спасет, можешь мне поверить. Я всю жизнь воюю, так до сих пор и не научился. Главное солдатское обучение — это дать примерзнуться. А это, если не повезет, ты еще успеешь — в нашей работе по-всякому бывает.

     Ехали они светлым зимним днем по серой зоне, то есть по той зоне, где люди еще оставались, но оставались зря. За окнами синего пикапа “Нисан Навара” держался крепкий мороз, снег сиял под белым солнцем. Выцветшая и нечитаемая реклама на билбордах, брошенные машины без стекол каждые десять минут, пригнувшиеся к земле хаты — редко с огоньками в окне.

     — Вы мне оружие-то когда дадите? — хитро спросил Глебов. — Что я за солдат такой, безоружный?

     Командир подтянул куртку, отстегнул кобуру и дал новоиспеченному солдату ЗСУ. Сперва возмущенный Глебов начал клянчить у товарищкапитана автомат или что-нибудь побольше, но пос­ле молчаливого отказа недовольно достал оружие и завертел в руках. Удивила легкость: он помнил из детства, насколько тяжелым бывает это малейшее из всех видов оружия, когда возле детской площадки резко притормозил автомобиль и к нему выскочил пьяный лысый мужик, чтобы узнать, не обижает ли его кто. И подарил короткий пистолет весом с камень на всю ладонь, с металлическим затвором, где криво отражались глаза Глебова-ребенка. На случай, если обижают. Но семилетний Глебов был мальчиком умным, а потому оружием не интересовался и, едва внимание мужика мухой переместилось в багажник (где тот и уснул: туловищем внут­ри, коленями на асфальте), припрятал пистолет под скрипучую карусель и поспешил домой смотреть мультики.

     Так вот, второй пистолет Глебова оказался чрезвычайно легок; черный, с острыми углами и из пластика — это все описание, Глебов не разбирался в моделях.

     — Тебе вряд ли пригодится, — прикрыв рот, зевнул командир. — Если на месте совсем все плохо и зону держать некому, то главное твое оружие — это пять слоев штанов одежды, плюс по­вер­банк для телефона. Но это, повторяю, в худшем.

     — А если штурм? — спросил Глебов.

     Казалось, командир никогда не устанет отвечать на его вопросы. Делал он это без раздражения и, что важно, без показного дру­же­любия.

     — Ну, знаешь, штурмуют сейчас редко. Вот представь: твоя позиция здесь… — он в воздухе нарисовал позицию Глебова, — а россияне в километре от тебя — здесь, — командир ткнул в дальний угол лобового стекла, покрытый ледяным узором. — Чтобы подойти к твоему окопу на расстояние выстрела, им нужно будет ползти полдня, короткими бросками по несколько метров, таясь в воронках и кустах от наших дронов. И если доползут — на что шансов не так много, — то последнее, что станут делать, — это раскрывать позицию огнем, потому как по ним, опять же, ударят в ответ наши дроны. Вместо этого умнее будет кинуть тебе гранату и потратить вторую половину дня, чтобы тихо отползти в родные окопы на отпаивание чаем. Такая вот современная война, ничего не попишешь. А вообще пистолет — это хорошо. С автоматом еще развернуться надо, а дуэль в окопе — это всегда про гибкость: кто быстрее достанет, кто ловче стрельнет и так далее.

     — Еще ритм очень важен, — прервал командира бритый, одно­глазый и аккуратный во всем солдат с позывным Комбат. Он всегда повторял сказанное дважды, Глебов усматривал в этой манере мрачную военную травму, может, контузию. — Еще очень важен ритм. И не только в стрельбе, но и в движении, в движении. Идешь на точку, летит дрон, на точку, летит дрон. Ты его слышишь — не двигаешься, слышишь — не двигаешься. Отмеряешь пятнадцать минут, дольше они не летают, отмеряешь пятнадцать минут, не летают. Потом можно идти минуты одну-две, одну две.

     Комбат перевел дыхание, Глебов вопросительно оглядел остальных в машине — все слушали Комбата с почтением: Командир за рулем и третий по прозвищу Третий вдумчиво кивали.

     — Комбат верно говорит, — подхватил Третий. Среди всех он был самым жизнерадостным. — Тебе сейчас не понятно, но ритм в бою важнее всего. Но в автомате ритма нет: ты стреляешь, руки трясет — хоп! — и обойма кончилась. Я бы сравнил автомат с дубиной, а пистолет — со шпагой, в нем нужно мастерство. Шаг — два выстрела, шаг — два выстрела. Понимаешь, да?

     Глебов не понимал.

     — Поймешь!

     — Если автомат — дубина, а пистолет — шпага, то что тогда такое дрон? — наивно спросил Глебов.

     — Тиф, — осклабился Третий.

А не напал бы Глебов на психиатра, то и в отряд “Рух” бы не угодил. Просто удивительно, что все они так не любили военкомат. Это был один из немногих отрядов, который занимался не удержанием (фронта), а умножением (жизни), как любили говорить сами руховцы. Суть отряда — движение между надорвавшимися участками и возобновление их эффективности. Но что это значит — возобновлять эффективность? Допустим, какой-то взвод удерживает позицию три месяца, полгода, год — в общем засиживается, и, как следствие, солдаты начинают вести себя некрасиво: бросают друг друга в ямы, дерутся, крадут еду, произносят слова вроде “веди себя смирно, не то убью”, а дальше угроза исполняется или кто-то покидает позицию. Не стоит так сильно их винить — там холодно, грязно и крысно (крыс много!), а если солдаты прошлых войн хоть пожрать и напиться могли, то сейчас и этого им не позволено, точнее это все еще можно, но какой в том смысл, когда ты даже пошевелиться не можешь: выйдешь из окопа в светлом, вскрученном водкой настроении — и прощайте ручки с ножками.

     Но Рух узнаёт, что солдаты на грани, приезжает туда с приличной едой, гитарой, добрыми намерениями и проводит высокока­че­ственную психологическую работу! Они редко угрожают — в большинстве случаев достаточно поговорить с измученными как с людьми. Вот, например, до вступления Глебова в отряд как было: приезжает командир, Комбат и Третий на позицию, а там взвод забаррикадировался в блиндаже и отказывается занимать окопы. Стучит командир раз, стучит два — ноль реакции. Комбат уже одергивает его за рукав, а если Комбат вас одергивает за рукав, то это значит одно — сейчас будет атака дронов, то есть ёбка, по-солдатски. Третий уже присматривает, откуда лучше отстреливаться, но командир отдает приказ: “Лезем, сука, на верх блиндажа, ложимся на спину, руки и ноги в стороны, словно ангелов на снегу телами рисуем, и пускай нас взрывают вместе с пидорами, что под нами”. Охуели не только Третий и Комбат, при которых командир в жизни грубого слова не сказал — кроме “сука”, конечно, сука — это не грубость, — но и замуровавшиеся солдаты. Двери были немедленно разблокированы, и солдаты с круглыми глазами и матом через слово стали то ли извиняться перед руховцами, то ли доёбываться до них.

     Военные пережили атаку, а когда последняя жужжалка стихла, командир дал отмашку своим подчиненным заносить бухло и курительно-нюхательные вещества вообще всех возможных видов во взбунтовавшийся блиндаж. “Что за слово такое — блиндаж? Никогда вас не раздражало?” — спросил он мятежников. Они, объ­ёбанные в сопли, прогигикали, что раздражает невероятно. Командир вскочил и заорал, сотрясая руками воздух: “Именно поэтому все так и паршиво! Потому что вы сидите в блиндаже, а вот знаете, как наш пикапчик называется? Корабль! «Синие паруса»! Вы сидите в «Блиндаже», а мы ходим на Корабле. Есть разница?!”. И тут же объяснил предательскому взводу, что “Синие паруса” не потому, что они много бухают, а потому что небо синее, и что-то про то, к какой жизни они стремятся. “Значчтак, — молвил пьяный Командир. На этом уровне знакомства с ним его должность становится именем и пишется с прописной буквы. — Сейчас мы придумаем вашему захолустью приличное название! Есть идеи?” А идей было достаточно, сколько людей было — столько и идей. Внимания заслуживали следующие: “Ебальня” (подразумевалось, что будут возить девок), “Центр принятия решений” (от ощущения неизбежной участи), “Хогвартс” (видите ли, магии им в жизни не хватало) и “Курортный город Ялта”. Наверное, получилось длинновато, вот только от солдат хорошего вкуса не требуется, поэтому выбрали они последнее. И, Господи мой Боже, как же они там бухали в этой Ялте, и баб приглашали на солидное солдатское жалование, а когда отправлялись в окопы, то называли их не окопами, а пляжем и говорили “пора нам, братцы, загорать”.

     Бывает, конечно, и по-другому: половину взвода выбивают дроны с артиллерией, а новых людей еще не наловили. Тогда руховцам приходится закрывать собой окопы, и весьма удачно. Все из-за Комбата и Третьего, личностей совершенно мистических. Их отряд никогда — это правда, никогда! — не попадал под обстрел. Кто-то говорит, что у него особенный слух, но это не так: слух был самым обычным, даже притупившимся от бесконечных обстрелов. Просто чувствовал Комбат нечто такое, что всегда подсказывало, когда можно идти, а когда — нет. Ни один разведдрон не засек его со дня, как он вступил в Рух — а было это более двух лет назад.

     Третий! Было в его руках что-то божественное: никогда они не дрожали, и ногти у него всегда были чистыми, даже после дня в окопе. Стрелял он из длинного револьвера с бараном на три крупнокалиберных патрона; многие спрашивали, кем изготовлено это оружие, но он никогда не отвечал, а лишь показывал таинственную гравировку на стволе “South-West”. Пожалуй, самым удивительным в Третьем была его близорукость, как физическая, так и человеческая: он редко обращал внимание на детали вокруг себя и людям большого значения не придавал, словно ему было давно обо всем все известно, но куда стрелять, его руки знали. Ко­мандир рассказывал Глебову, что они не обвешивают корабль РЭБом только из-за Третьего, поскольку тот сбивает любой дрон с первого выстрела, что было невозможно и во что Глебов верить отказывался. “Почему всего три?” — спрашивал Глебов Третьего. “Когда их мало, то больше стараешься” — ржал тот в ответ.

     Командир, в свою очередь, никакими сверхспособностями не об­ладал. Он и на командира-то не сильно был похож: спокойный, добрый лицом, ни разу на памяти Глебова не говорил приказным тоном, а лишь спрашивал: “Не могли бы вы?..”, “А что, если нам?..” — и в таком духе. Хотя все же была у него одна способность — неутомим был за штурвалом и мог не спать сутками. У командира были пристальные зеленые глаза, но смотреть на людей он часто стеснялся.

     Формально Рух принадлежал к одной малозначительной логистической бригаде, на деле же был отрядом совершенно независимым и мало кому подконтрольным. Не управляли Рухом лишь потому, что никому до них не было дела, а может быть, его вообще забыли: поди припомни все эти отряды, когда линия фронта огибает половину страны. Все члены отряда были, как назло, русско­язычными, но именовали его именно “Рух”, а не “Движение“. По­че­му так? Нравилось, как звучит. Дви-же-ни-е — слово совсем не­под­ходящее, да и что могли выражать четыре слога, кроме как нечто дли-тель-но-е и нуд-но-е. А рух — это рух, на выдохе, быстро, сразу рисуется в воображении взмах крыла или имя волшебной птицы. Хорошо же?

     Другие военные говорили о Рухе так: “Это все несурьезно”.

К ночи они свернули с трассы на протоптанную чьими-то сапогами тропинку. Покачиваясь, съехали со взгорка. В низине стояла черная хата с крышей, заваленной снегом. Ее ограждал высокий, в человеческий рост деревянный забор — следы вели за него. Командир заглушил мотор, попросил остальных вести себя тихо и обходиться без фонарей. Вышли; Комбат взял из багажника мас­ки­ро­вочную сетку и накинул на Корабль. Командир прислонил ухо к воротам и внимательно посмотрел на Комбата, — Комбат ответил кивком, после чего Командир несколько раз глухо постучал в забор всей рукой до локтя. Мир затих.

     — Глебов, запоминай тишину: есть тишина здоровая, а есть такая, как сейчас, и в ней не помешает осторожность. За нами следят, — понизил голос Командир, не отрывая взгляда от Комбата, а затем неловко улыбнулся солдатам и закричал несвойственным ему лихим голосом:

     — Збройні сили України! Мы на задании, нужен ночлег, от­кры­вайте.

     Было ясно, что, обратись Командир своим обычным тоном к зазаборным обитателям, руховцев бы не признали за своих. Глебов же подумал, что, услышь он сам такое, ни за что бы не открыл.

     Зашуршали шаги. Обветшалые ворота едва не слетели с петель, когда их толкнул испуганный дед. Он был в овечьих сапогах, грязной фуфайке и таких же рейтузах, пятился и, словно подметая воздух в невидимый совок, руками приглашал ЗСУ в дом. Внутри было значительно холоднее, чем на корабле; Глебов сразу пожалел, что они не остались на пригретых сиденьях. Пахло сыростью и пылью. Кирпичная труба завалила печь, отклеились обои с потекшими узорами, повиснув концами на плотные полотна паутины. Из-под обоев тянулась зеленовато-белая плесень. Кругом была сплошная помойка: столы и стулья с выломанными и покосившимися ножками, все сваленное в кучу, как на забытом чердаке. Кроватей не было, но в углу лежали скрученные матрасы. Третий их развернул и сдвинул кругом к центру; Командир втюхал деду армейскую консерву; Комбат из любопытства подергал трубу буржуйки, что стояла под окном. Буржуйка была засмолена и скрипуча, на ней готовили, ее покрытая жиром труба выходила на улицу через оконный переплет, стекло для этой цели выбили. Сама труба не крепилась ничем, ходила от ветра, а сквозь зазор между ней и окном тянуло холодом и колючим снегом. Дед закричал, широко расставив руки: “Эй-йэй! Не топите, нас в тепловизирь увидють!”, но Командир мягко взял старого за плечи и сказал, что, когда Комбат топит, дронов поблизости нет. На расспросы Командира, почему дед не эвакуировался и его ли эта хата, внятный ответ как-то не сложился, поэтому старику пожелали крепкого здоровья и отпустили с миром. Слишком много в серых зонах было таких вот чудаков, и помогать им было себе дороже. Еще какое-то время дед постоял у буржуйки, погрел руки, Третий закипятил ему чаю в железную кружку, которую тот просительно протянул, после чего, шаркая, дал ходу в другую комнату.

     Но только руховцы уселись в турецкую позу на матрасах, дед пришагал обратно и с просветленным лицом спросил:

     — Я все хотел узнать, вы мою собачку-то не видывали? Я вот по миру брожу, старушку свою ишчу. Она чорная токая и размером воттокая! — растянул руками дед.

     — Многих мы собачек видывали, да твою не видывали, — отвечал Командир. — Однако, может быть, кто-нибудь из ребят вспомнит? Что думаешь, Комбат?

     — Черные собаки сейчас не в ходу. Черные собаки сейчас не в ходу, — мрачно повторял одноглазый солдат. Левый его глаз был пристален, прищурен и пресерьезен, утраченный глаз он не скры­вал, его затягивала тонкая и ороговевшая к центру кожаная перепонка.

     — Езжай отсюда, и будет тебе собачка! — смеялся Третий.

     А Глебов молчал — говорить как-то было нерадостно. Ему казалось, что на подъезде к хате мелькнула чья-то тень, и, как ему помнилось, хвост у этой тени торчал антенной и был пушистым, как у кота, только длиннее в разы.

     Выслушав солдат, дед исчез окончательно. Буржуйка улучшила ситуацию. Хорошо заходила водка с сухпаёчными хлебцами, а вот рыбный суп был жидок и отвратителен. Между матрасами, уложенными в круг, обустроили настоящий карточный стол, а вернее пол. Резались в “дурака”, Глебов ни разу даже близок не был к выигрышу.

     — Не везет в картах — повезет в любви, — очень серьезно и дважды сказал Комбат, словно был первым человеком, говорившим эту фразу.

     Командир достал сок в пакетике, оторвал бумажную соломинку и сломал ее на пятой попытке проколоть сволочную фольгу.

Глебов видел сон. Будто он с самого детства хотел стать генералом, и мать, когда ему было пять, отвела к гадалке, чтобы та посмотрела его ладонь, заглянула в синие его глазоньки и рассказала судьбу. “Генералом! Будет ваш сын генералом, словно всю жизнь с этим знанием ношуся!” — трясла его ручку нищенка. Так и рос он с этой мыслью, так и пошел в армию после школы, так и благополучно отслужил, а когда отслужил, то вернулся на гражданку и зажил не совсем удачно. Понял он тогда, что генералом никаким не станет, но если вдруг случится война — то, может быть, получится в комбаты? И сразу началась война, призвался он самым первым, штурмовиком, но штурмы не клеились. Стал нелюдим. Глебов чувствовал, что армия не для него, только признаться было стыдно. Одно у него получалось неплохо: стойко переносил окопные невзгоды, потому как все его мысли отвлекало прокручивание жизни и мучительное осознание бестолковости выбранного пути. Главный в его подразделении быстро понял — понимать и не жалеть было его работой, — что Глебов хоть и бездарен, но совершенно глух к солдатским тяготам, и стал отправлять его в различные вылазки и окопные смены чаще остальных, а иногда случалось так, что вообще забывал о своем подчиненном, не сменяя его по двое суток. Без злого умысла — должность была такая.

     И вот однажды, облачным днем да в диком поле, Глебова опять не сменили и огромная, невиданная ранее артиллерийско-дроновая атака выпала на их участок. КП, где сидел главный, и другие укрытия были уничтожены сразу, а те, кто в тот момент находились в лесной вылазке или окопах, отлавливались дронами на протяжении всей ночи. И только один Глебов, за ночь поседевший от страха, как-то уцелел, спрятавшись в воронке от снаряда, ударившего мимо его рва. Он ободрал руки в кровь, срывая еловые ветки, чтобы спрятать новую позицию от наблюдателя, и ободрал не зря, потому что далеко не каждый дроновод видит человека ночью, даже в тепловизор. И лежал так, пока не стихло небо. “Я — боевой комбат, я — боевой комбат”, — не прекращал повторять он, заговаривая смерть. Когда небо стихло, сердце забилось шелковым ровным ритмом, и что-то подсказало ему со всей скоростью рвануть в длинную траншею и там зарыться в сырые тела своих товарищей. Он знал, что нависшая тишина была лишь подготовкой к финальному удару. Он с трудом узнавал застывшие лица вокруг: он так ни с кем и не подружился — все время ушло на копание в себе. Среди мертвых тел торчало лишь его чумазое лицо, уставившееся на белеющие облака. И чем дольше он так лежал, тем больше в его памяти возникали фрагменты из жизни теперешних мертвецов. Вот один варил на костре кофе, сфотографировал покрытую копотью турку, отправил домашним; еще один накапал сердечных капель и очень огорчился, когда пузырек опустел. Чье-то сердце стучало сбоку. Спину грело иное теплое дыхание. А потом треск повис в воздухе, и все перепахала стучащая, как ногтями по столу, шрапнель. Точно чья-то ладонь прихлопнула его правый глаз, и света в жизни стало вдвое меньше. Он пролежал так много часов, просыпаясь и проваливаясь в темноту сознания, пока над ним не появилось лицо чернявого бровастого солдата с самым тонким носом, виданным Глебовым когда-либо. За ним выросли лица Третьего и Командира; тяжесть мертвых скатилась в сторону, и резкая сила вытянула его наверх. “Как зовут?” — спросил Командир. Не из любопытства, а чтобы дать понять, что Глебов среди живых. “Комбат, зовут Комбат”.

     — Чего с нами только не приснится, Глебов. — Командир чистил зубы над убитой раковиной. — Это все Третий. Все в моем отряде стали меняться, как он появился. Кроме меня! Меня его штучки не берут, а даже обидно. Пойдем!

     Комбат мирно спал, вдыхая и выдыхая резко и по два раза, вероятно, ему снилась жизнь Глебова. Третий нашел деда и с его слов что-то записывал в блокнот.

     Командир снял с корабля маскировочную сеть и достал из ба­гажника запасное колесо. Затем он отмерил тридцать шагов, устроил колесо у дерева, а сверху поставил пустую пластиковую канистру.

     — Учимся стрелять, Глебов. Бери пистолет. Но учти, запаска у нас одна, и если в нее попадешь, то будет нам плохо.

     Что было и так понятно: шиномонтаж в серой зоне им еще не встречался. “Так, может, мы поставим канистру вон на те кирпичи?”. “Эээ, нет, помнишь, что Третий говорил? Меньше патронов — лучше стреляешь. Так же и здесь: целься лучше и не поедешь на трех колесах”.

     Глебов был научен, как держать и что жать. Он прицелился и спустил курок. Первый выстрел. Громко! Рукоятка ушла в ладонь, дуло подскочило вверх, треск дерева, канистра покачнулась — попадание. Командир довольно кивнул и поправил хват.

     — Отдача не такая сильная, как тебе кажется, поэтому стреляй всегда дважды, так вернее. У тебя семнадцать патронов в обойме и еще один в патроннике. Девять выстрелов.

     Уже на второй обойме отдача казалась меньше, а выстрел — тише. Командир машинально похвалил стрельбу, но по его нахмуренному лбу было понятно, что мыслями он был не здесь.

     — Так ты видел человека, с которым мы вытащили Комбата? — внезапно спросил он.

     — Ага, — Глебов поморщился, вспомнив его чересчур правильный нос.

     — Ты вместо него, не забывай его лицо.

     Из-за хаты вылетел дрон. Он летел в Командира, быстро, а Командир спокойно следил за его реактивным маневром. Раздались выстрелы — это стрелял Глебов. В панике выстрелив всю обойму, он каким-то чудом попал в лопасть, дрон выгнулся и сдал левее, но недостаточно, чтобы пройти мимо. Тут словно взорвался еще один выстрел и разнес дрон на части — стрелял Третий, через окно. К ним выбежал Комбат, одеваясь на ходу: “Проснулся, а вас нет! А вас нет!” Командир продолжал смотреть туда, где был дрон.

     Глебов подумал, что легко, наверное, служить в обычной армии, где ты среди равных: да, кто-то рукастей, кто-то приспособленнее к солдатским тяготам, здоровье кто-то не успел загубить, но в целом все простые люди.

     На прощание старик сказал:

     — Мы тут верим, что война начинается с появлением человека, и с исчезновением человека заканчивается. Вот как я свою собачку ищу, чтобы жизнь себе наладить, так и вы без отдыха этого человека ищите и убейте, как собаку, и война сама собой остановится.

     Ему отвечал Глебов.

     — Если бы так. Но есть еще народ, который останавливаться не собирается.

     — А я вам говорю, что остановится! — стоял на своем дед.

Командир запретил рассказывать Глебову о Руслане, все согласились. Руслан без задней мысли вызывался добровольцем в раннем двадцать втором, весной, когда сверстники только выходили из зимнего оцепенения и предавались любви с новым для них чувством военной неопределенности. Тогда, в двадцать втором, люди еще старались воевать по старинке, как в учебниках: с авиацией, танками и артиллерией, а Руслан о современной войне был начитан, и поэтому записался одним из первых в операторы дронов. ЗСУ не рвалось вкладываться в каких-то там “пилотов” в геймерских очках, и особо враждебной была для них идея о закупке дорогих FPV-дронов, чей срок жизни ограничивался пятнадцатью минутами сомнительной эффективности. Так бы и просидел Руслан свои золотые военные годы за компьютерными симуляторами, когда пехота крайне мало знала о дронах и оттого была особенно к ним уязвима, если бы кроме операторского таланта у него не нашлось удивительного дара собирать деньги. И он собирал: в бывшем универе (одногруппники стыдились, что они здесь, а он там), на городских акциях, с помощью личного блога и впоследствии на телевидении. Говорил он так: “В экране у оператора нет врагов — там только цели”, — что бы это ни значило. Денег было так много, что можно было не воевать вовсе: сборы и волонтерская работа считались наивысшими добродетелями и от службы освобождали автоматически, но не таким был Руслан — руки у него так и чесались пилотировать.

     Его дарования оценили и даже предложили управлять разведдроном, что считалось занятием на порядок выше. Разведчик находился в воздухе по много часов, снимал координаты, понимал в навигации, работал в команде со штурманом и корректировщиком, но неожиданно для всех Руслан отказался. Ведь как это было скучно! А главное: результаты его долгой и кропотливой работы пожинали FPVисты и ракетчики с артиллеристами. Руслану же нравилось взмывать на мелкой стрекочущей бомбе и в считанные минуты настигать цель — там был азарт, там была реакция.

     С Командиром он познакомился годом позже. В ЗСУ о Рухе знали немногие, но связей Руслана хватило, чтобы узнать. Рух подходил Руслану, как радиопульт к его цепким рукам, — он не любил засиживаться на месте, а бомбить один и тот же участок дроном-камикадзе быстро надоело, да и цели со временем привыкали работать против дронов, что снижало результативность. Комбат тогда спросил Командира, зачем он принял Руслана, ведь положения Командира в армии вполне хватало, чтобы отказать даже такому известному военному и волонтеру. К тому же Руслан не ладил с Третьим, который дроны видел исключительно сбитыми. Командир ответил, что именно в Рухе ему и место, а что это значит, не понял сам. Только сейчас понял, когда Руслан переметнулся.

     Им нужно было помочь одному страдающему опорнику. Вчера оттуда запросил поддержку рядовой, что заставляло думать о гибели командного состава. Странной была манера этого рядового, словно ему и не сильно надо было. После чего связь с пунктом оборвалась окончательно, а штаб передал информацию Руху и приказал разведать, что там и как. Сам опорник был временным костылем для украинской армии, то есть при сдаче преимущество русским давал, но не настолько, чтобы отправить туда больше четырех человек.

     Пока руховцы палили по дрону и слушали рехнувшегося деда, по армейскому каналу прошло сообщение, что вражеские войска прорвали ближний к ним рубеж и теперь продвигаются по дороге вглубь страны. Ночлег спас — русские чудом прошли в двух километрах от хаты, где остановился Рух. Но прямая дорога к опорнику теперь была отрезана, и Командир думал, как быть дальше. Успокаивало, что навстречу россиянам шел батальон подполковника Вусенко с пятью сотнями обстрелянных солдат еще с харьковского направления, но из-за выстроенных поперек дороги многих и многих линий обороны предполагалось, что меряться силами им придется с полгода, а значит надо было их как-то объезжать. Командир расстелил на капоте карту в водонепроницаемом чехле и потерялся в ней минут на двадцать. “Мгмм, хорошо, — вымучил он, — значит, Межовка”.

     Межовка, как буднично шутили местные — без всякой радос­ти и на автоматизме, — находилась между жопой и яйцами. Во­про­сом, когда и зачем ее построили, историки не занимались, но ясно было одно: основатели этой жемчужины востока Украины явно не рассчитывали, что поселок будет фронтовым, а потому заложили его на плато возле мелкой речки, не дающей никакого стратегического преимущества, но дающей преимущество утилитарное — сбыт отходов и угнетение окружающей среды. Не то чтобы каждый местный обязан был в нее нагадить (выбросить мусор, конечно, хотя и посрать туда ходили), просто до того им не мило было жить на белом свете, что более удачного способа поквитаться с миром они не придумали.

     Особенностью поселка была вечная дискуссия, готовы ли местные перейти к России — или не доставайся ты, прекрасная Межовка, никому. Рождались и умирали люди в ней политическими философами, собирались на вече, там бурно голосовали и всё старались решить, в какой стране им будет жить правильнее. Год назад о Межовке даже сняли блог, вызвавший какую-то запредельную ненависть как у украинцев, так и у россиян: первые натравливали на поселок рейд СБУ, другие просто кричали, что нужно выжечь этот Содом и Гоморру ядеркой, ибо нехер так долго решаться — все, опоздали! Но вскоре поселок забыли, и угрозы остались угрозами, ведь что можно было на полном серьезе сделать людям, живущим вот так? Конечно, им были известны шуточки над такими, как они, селами, где смысл войны сводился именно к годам битвы за гипотетическую Межовку, под которой гибнет в сто раз больше людей, чем в ней живет. И межовцы, к их чести, относились к этому бродячему сюжету с великим пониманием, по-философски. Много странных сторон было у Межовки, но не будем освещать их так быстро.

     Бодрящий мороз, сухой снег и лед перетекли в херову слякоть. Руховцы, брызжа талым снежком из-под колес, въехали в населенный пункт (населенный пункт — звучит гордо!) по главной улице имени Степана Бандеры. Собственно, там было всего две улицы: указанная выше — главная, а также запасная, но рвущаяся к главенству — имени Котяна. Обе улицы шли крестом через весь поселок, твердым, но порченым асфальтом, деля друг друга на равные части — если в этом месте вообще что-то могло быть разделено, как равное. Птицы — божьи создания — знаки считывали верно и перечеркнутую Межовку облетали стороной. На четырех секторах, образованных пересечением грозных этих дорог, возвышались знаковые для сего места постройки: церквушка, пивнушка, банька и ДК. Когда-то здесь был продуктовый магазин, но его вытеснила пивнушка, переквалифицировавшаяся из наливайки в многофункциональный торговый центр (МФТЦ). Была еще школа номер два, на задворках — у вонючей речки. Что стало со школой номер один, неизвестно — забыта так же, как и название реки. Речка на карту не наносилась; есть миф, что якобы однажды в поселок приехал гениальный краевед, который название речки знал, но было оно столь ужасно, что, услыхав его, местные порвали на себе волосы с одеждой, библиотеку спалили — это миф этиологический, он объясняет отсутствие библиотеки, — три дня и три ночи безумствовали, а на четвертый день краеведа грохнули и похоронили, никто не скажет где.

     Корабль привлек внимание — главным видом транспорта в поселке был велосипед. Отряд причалил на перекрестке, разумеется, возле МФТЦ. Двери в пивнушке распахнулись, оттуда выбежал поп, впопыхах натягивая скуфью. Держа полы рясы, он ловко перебежал по грязи на противоположную сторону улицы — в церк­ву­шку. Раздался звон колоколов — чувствовалось, что звон был сигнальным. Двери домов распахнулись, и с обеих улиц повалили люди; толпу закручивало по часовой, она приближалась. Всех растолкав, выбежал парубок. Он запрокинул голову и завопил: “Суки-м-бля-нелюди!” — затем стал бросаться в односельчан комьями тягучей грязи, а когда его начали хватать, отбивался, развешивая всем вокруг пощечины руками, пачканными в глине. Однако сила снова оказалась в единстве, и народ взял верх — парня сшиб­ли на землю и потащили за ноги бог знает куда.

     Двери МФТЦ снова открылись, теперь оттуда вышла необычная пара: небритый мужчина, у него был растянутый свитер, синие джинсы, очки с прямоугольной оправой и умело сделанная стрижка. С ним под руку выплыла женщина, очень отстраненная, одетая так модно (без иронии!), как и в крупных городах не каж­дая одевается. Мужчина окликнул Командира по имени, затем про­тянул ему руку:

     — Милая, познакомься — это мой брат, родной, — он сказал это примерно таким голосом, с каким старики знакомят с чем-то очень древним из их юности. Сам он был моложе Командира — на войне Командир прожил не одну жизнь.

     Милая, скользнув взглядом по Глебову, захлопала и театрально возрадовалась. Она быстро протиснулась плечами через руховцев — и некоторое время Командир простоял в ее объятиях. Она была не сильно ниже военных, и от плеч ее доносился и душный, и свежий, и резкий, необъяснимый запах. Было непросто объяснить, почему он вообще обратил на этот запах внимание. Ему захотелось сделать с ней что-то очень жестокое, а когда он осознал желание, то не испугался, совсем нет: он не относился к своим желаниям слишком серьезно, но в голове отметил, что службу переносит не вполне стойко.

     Мужчина повернулся к толпе, чтобы повторить: “Брат!” — от особого удовольствия он оставил рот открытым, улыбаясь уголками губ.

     Как выяснилось, брат с его милой были главами поселка, самыми уважаемыми людьми, что удивительно — обычно в подобных местах управленцев — особенно таких молодых! — ни во что не ставили, но винили во всех грехах от скудного хозяйства до безработицы.

     Брата звали Григорием, а милую (бог знает, были ли они женаты) — Марией. Григорий попросил собравшихся рассобраться, и те без вопросов разошлись по домам. “Только не забывайте о теме нашего следующего собрания: «Влияние монгольского нашествия на территорию современной Межовки»”. Глебов не мог не отметить аномальную дружность поселка.

     А пивнушка была обустроена на совесть! “Что будут защитники?” — спрашивал Григорий. Водку, конечно. Комбат сунул Глебову стакан лимонного соку, им очень хорошо запивалось. Третий водку с соком вообще мешал, а когда опьянел, то стал подкалывать местных в самой грубой манере и все норовил шлепнуть официантку по жопе. Затем подали сосиски в полопавшейся оболочке, жареный в сухари черный хлеб, колючий снаружи и мягкий внутри, под хлеб — майонез, и безвкусный твердый сыр местного производства — чего не съешь после армейских пайков. Глебов просил какой-нибудь каши, может, макарон или супа, пельменей с бульоном, но ничего подобного в Межовке не было — только закуски и другие пищевые крайности. Командир не запивал, не заедал и курил одну сигарету за другой: безусловным до­сто­инством Межовки была невозможность запретить людям курить в заведении.

     Они сидели за праздничным столом, покрытым плотной скатертью-вышиванкой. Во главе стола Григорий и Мария, Комбат с Глебовым на одной стороне, Командир и Третий — на другой. К ним постоянно подходили знакомиться местные, спрашивали, как так получилось, что Григорий такой видный человек, а Ко­ман­дир — просто командир. Народ стягивал к руховцам стулья и столики поменьше. Григорию нравились сравнения с братом. “Братец, ты мне скажи, есть ли смысл воевать тебе с русскими? Во всяком случае, за Межовку. Мы еще не определились, но нам оно, может, и без надобности”. Командир вложил сигарету в выемку пепельницы: “Гриша, ни один солдат в Украине не воюет за землю”. “Вот это заявление! А за что тогда воюет?” — Григорий спрашивал намеренно громко, чтобы всем хорошо было слышно. Командир вернул сигарету и затянулся: “Потому что их надо убить”. Восторг на лице Григория: “Кого их? Так вы убийцы, что ли? А как же все эти «не убиваем, а устраняем, ликвидируем»?” — “Это все коммуникация с населением, мне до этого дела нет”, — пожал он плечами. “Хорошо, братец, а если я скажу, что за русских, то ты меня тоже убьешь?” — в тон Григория добавилась угроза, он мельком осмотрел земляков. Командир улыбнулся, показав ряд ровных зубов: “Да я бы и Путина, сядь он передо мной, не убил”. Григорий рассмеялся: “Узнаю брата! Как и раньше, никакой последовательности, все-таки в армию не по уму берут, согласны?” Ох, как согласны были его односельчане, ржач прыгал по пивнушке, как резиновый мяч. Кто-то крикнул: “Так чого ты воюешь, если главного своего врага не тронешь?!” — “Мечта у меня такая!” — Командир смеялся им в ответ. После этих слов начались совсем неприличные насмешки. Межовцы вскакивали на столы, складывали из пальцев пистолеты, стреляли якобы в путинов, другие — притворяющиеся путиными — падали убитыми, сшибая со столов кружки, в конвульсиях дергали ногами, захлебывались пивом. От этих потех в Глебове что-то переключилось, он потянулся за пистолетом, но Комбат дважды похлопал его по ноге и дважды обвел взглядом Третьего и Командира. Они спокойно смотрели в стол, на лицах их была твердая улыбка. “Выблядки”, — с ненавистью сказал Глебов.

     — Ах, простите, простите, — услышал его Григорий. — Мы убогие, мы признаём. Но выражаться в нашем доме, Глебов, не смейте — мы этого не приемлем. Человеку не для того дан язык, чтобы засорять им мир и тем самым унижать себя.

     На полу лежал какой-то русый местный с жиденькой прической-горшком и редкой щетиной, он повторил за Григорием: “Глава прав, мы дрянь, а не люди, но выражаться при себе не позволим”. Он лежал и дурно улыбался, как бы всем своим видом показывая свое ничтожество. Но когда на него перестали обращать внимание, он на миг стал очень серьезен и зыркнул на руховцев колким глазом из-под челки.

     Все молчали, Марина щупающим взглядом смотрела то на Командира, то на Глебова. Командир же вообще старался не смотреть на межовцев. “Баня рабочая?” — спросил Третий.

     — Не просто рабочая — общая, — значительно сказала Ма­ри­на. — Только тапочки не снимайте, там грибок.

     Банька была подземной, устроили ее на месте бывшей системы укрытий. Там были длинные, ярко освещенные коридоры с торчащими из стен ребрами душевых. Все поверхности — из белого кафеля, а вдоль стен крашеные в желтый трубы, с густыми потеками, с хриплой тягой внутри. Руховцев провели в просторную залу с высокими стенами и выложенным из кирпича бассейном посредине. Это была не парилка, но купальня с гретой водой. В углу гудела вентиляция, лопасти еле вращались. Множество грязных следов на полу, голые пенсионеры, движущиеся взад-вперед роботизированной походкой. Первой в бассейн спустилась Марина, локтями заняв один из углов. Следом и все остальные.

     — Мы люди простые, можно сказать — примитивные, — начала Марина, шея у нее была тонкой, — и радости у нас в большой степени, как у всех. Но вы, наверное, считаете нас уж слишком странными из-за всех этих политических и философских споров? Вижу, что именно так вы к нам и относитесь, но я могу понять. Просто, понимаете, война заставляет людей меняться, весь мир — это движение…

     — Мир — движение! — подхватил Григорий.

     — Не перебивай, пожалуйста, — ровно проговорила Марина. — И если бы мы не двигались, не анализировали историю, то разве нам было бы легче? Война размывает границы, а наш коллективный труд скромно выкладывает новые границы из фактов. Мы опираемся на эти факты, а иначе все зря?

     Глебов не совсем понимал, утверждает она или спрашивает. Вообще была она женщиной нечистой. Словно схватив эти мысли, она повернулась к Глебову:

     — Вот скажите, на чьей вы стороне? Не спешите отвечать, давайте сопоставим факты: вы молоды, но недостаточно молоды, чтобы оказаться на войне с призывного возраста, а значит, в армию вы не спешили, следовательно, вас призвали насильно? Вы не выглядите образованным человеком, наверное, плохо учились в школе, наверное, вы закончили обычную школу, наверное, над вами издевались и сверстники, и учителя. Вы не похожи на счастливого человека, это отмечено нездоровым цветом лица и кривой осанкой — так часто бывает, когда государство не может обеспечить вас хорошей работой и социальными благами, чтобы вы не знали бедной жизни и пользовались передовой медициной. Да и любимой женщины у вас нет, ведь любовь к родине никогда не превысит истинную любовь к человеку, чтобы оставить его и оказаться здесь. Мне вас искренне жаль, но скажите, разве что-то из сказанного мной — не факт? Разве вы счастливый человек? Разве эта страна, это ужасное постсоветское детище, в котором с наследием СССР борются лишь на уровне ритуалов, но никогда по сути, разве она заслужила вашу любовь и защиту? Только не говорите мне про долг и закон — их вам не Моисей принес на скрижалях, а ваша паршивая власть, которая, не отмыв денег, даже баню построить не может, но зато так уверенно распоряжается жизнями своих граждан. Вы в смертельной опасности, каждый день может стать последним, но есть ли у вас хоть одна реальная причина для риска?

     У него был жар в плечах, и спине, и во лбу. Ему не нравилась Марина, он хотел разбить ей нос. Он не хотел отвечать, но не ответить бабе при товарищах было стыдно.

     — Aaa, я не прощу тех, кто отправил меня на войну, если это важно. Со мной поступали по-разному — признаю, факт. Но почему я воюю — у меня для тебя ответа нет, когда я думаю о своей жизни — представляю только войну. Думаешь, я хочу? Я не хочу. Просто Россия хуже.

     — Но раньше вы как-то в окопы не стремились.

     — А что, есть связь? Между мной прошлым и настоящим? — Гле­бов не спрашивал. Он понимал, что задним числом можно приписать что угодно, но все же это стало бы ложью.

     — И это самое страшное, — разочаровалась Марина. — Вот вы живете и не понимаете, где вы, откуда и зачем. Нет опоры, ось без координат. Но не думайте, что мы, межовцы, лучше. Если бы мы были лучше, то давно бы решили, к какой стороне примкнуть. Но пока мы не можем решить, что нам ближе — украинская расхлябанная вольница или имперский контроль.

     И, посмотрев на милого своего Григория, добавила в сторону: “Но скоро мы решим…”

     После бани спать хотелось неимоверно, руховцев ждала невиданная роскошь: у каждого была отдельная комната, никакого сна в машине, никаких матрасов и спальников. Все уснули, Глебову снились кошмары о своей жизни и о Марине, вытирающей жирные руки о чистую сорочку. Однако сон Глебова продолжался недолго, за окном зашлась лаем собака, а затем стекло разбил камень. Глебов дернулся и выглянул на улицу. Там, под ночными фонарями, тяжело дышал парень, который раздавал землякам пощечины на площади. Глебов прорычал: “Ну, сука”, — и, накинув одежду, вылез из окна — был первый этаж. Он гнался за парнем до старого ДК, тянущегося выше любого другого здания Межовки. Парень забежал во внутренний двор и скрылся за маленькой неприметной дверцей. Глебов на минуту замер, когда с досадой обнаружил, что забыл пистолет. Внутри было холодно и темно, воображение Глебова дорисовывало над головой колонны и готические своды, а как было на самом деле — не разберешь. Вдалеке зазвучала дверь, светом перерезав коридорную тьму. Он подкрался туда на полусогнутых ногах и спустился вниз по узкому, но зато хорошо освещенному, лестничному пролету.

     Кликало, стучало, печатало, забивало — так было внизу. Спортивный зал, но в нем шеренгами шли компьютерные места, за которыми не меньше ста межовцев самозабвенно набирали текст. А в середине, где проходила разметка площадки на равные стороны, на столе Григорий имел раскинувшуюся Марину. Грязно, да только без страсти, словно железнодорожник, кладущий рельсы под солнцем. Прямо и эффективно вставлял Григорий во взду­в­шую­ся венами Марину, а затем она вцепилась ему в лицо, как мы цепляемся за поручни в трамвае, зарычала, и на том все прекратилось.

     От увиденного Глебов решил вернуться за пистолетом, но его до­гнал жалобный крик Григория. Он спешил подойти к Глебову, не­ловко прикрываясь руками, но Глебову не нравилось это сближение.

     — Не рассказывай своим, — взмолился Григорий. За его спиной Марина печатала что-то в телефоне. — Мы поделимся с тобой…

     — Чем вы, уроды, можете со мной поделиться? — не выдержал Глебов. Он не мог поверить во все это. Там, наверху, была война, блядь, мир рушился, а эта секта зверьков устроила компьютерную оргию в спортзале.

     — Всем. И мной, если надо, — раздался строгий голос Марины. — Межовка уже давно не дурашливое село. Мы перестали такими быть с распространением искусственного интеллекта. Четвертый год мы разрабатываем свой собственный интеллект, чтобы первыми получить ответы на главные вопросы. И, — она перешла на довольный тихий тон, — интеллект практически готов. Он знает всю опубликованную информацию на свете, он неподцензурен и честен, и мы близки к тому, чтобы научить его главному — какой именно информацией отвечать на наши вопросы. Скажу больше, с его помощью мы стали оцифровывать личности, и теперь копия каждого межовца живет в его базе данных.

     — Подождите, обладая суперкомпьютером, вы все еще не решили, становиться ли частью России?

     Марина зло цыкнула.

     — Говорю же, проблемы с выбором. Наш интеллект пока не научился определять лучшее решение из множества. Мнения межовцев в его базе тоже расходятся — не хватает единства, но это временно. В базу не скопирован только щенок, который на нас бросается, но он потомственный дурак и его добавлять — только компьютер портить. А вот тебя… — она окинула Глебова взглядом, — я бы оцифровала. Бросай службу, примыкай к нам. За компьютерами будущее.

     Тем временем Григорий оделся и даже взял себя в руки. Остальные межовцы оторвались от программирования и непонимающе следили за Глебовым — они не могли представить, отчего он медлит.

     — Мир движется, — Григорию нравилось это повторять. — Зови остальных, только без брата. Будем программировать интеллект. Там просто: говоришь ему как надо, а он запоминает. Многие его боятся, но он все равно придет нам на смену. Главное — быть его создателями, а не потребителями.

     Ох, до чего жалел Глебов, что здесь не было остального отряда.

     — А с чего вы взяли, что я его боюсь? Я, может, вообще считаю, что знания — неприменимы. Для меня ваш ИИ не многим отличается от оружия — я могу использовать его как для защиты, так и для вреда. Все дело в людях, которые его используют, и я вижу, что вы херовые и страшно тупые люди. Не буду я изучать ИИ, пускай лучше он меня изучает, да что толку? Я не знаю себя сам.

     — Ты будешь со мной каждый день, — сказала Марина и распахнула перед Глебовым свои тощие сиськи.

     Он уже понял, что Марина, еще когда их обнаружили, спросила робота, как быть с Глебовым, да только не получила однозначного ответа. И теперь, не решаясь на расправу, они воспроизводили давно выученное поведение — просяще-ублажительное, то есть поступали с ним так же, как поступали со своим божком, вымаливая у него готовые решения. Еще он подумал, что могущество ИИ — это чья-то дурная мечта, и что добровольно он участвовать в этих фантазиях не будет. За последние дни в Рухе он нашел в своих спутниках так много необъяснимого, что сама идея описать мир по запросу казалась ему каким-то фэнтези. Без сопротивления и не оборачиваясь он вышел из спортзала, за дверью его ждал вооруженный Командир, Комбат и Третий. Хмыкающие рожи, похлопали его по плечу.

     Покинув Межовку, Глебов спросил ИИ: “Чат, что это у меня такое?” — и приложил фотографию пальцев ноги. “Дерматофиты — группа микроскопических паразитических грибов, которые питаются кератином и поражают кожу, волосы и ногти человека или животных. Кератин — белок, из которого состоят…”, — отвечал ему чат страницей плотного текста. “Командир, — обратился Глебов, — ответь, пожалуйста, не заставляй и об этом спрашивать чатик: почему ты тогда сказал, что не выстрелил бы в Путина?” Командир подумал, подумал — и ответил: “А я не помню! Наверное, потому что плохо все делать самому”.

Хорошо было вот так ехать зимой и курить в окно. У каждого человека должна быть цель, пусть и не всегда явная. Вот едут они, курят, на палубе свежо — и черт разберет, что это значит, но значит же. Время от времени Третий высовывался из окна, чтобы сбить дрон: на этом участке их было аномально много. Приехали ровно в три, спрятали корабль от чужих глаз, к вечеру добрались до лесного укрытия. Было трудно, дроны управлялись виртуозно и летали между деревьев. Глебов чуть ли не плакал от счастья, что с ними Комбат, безошибочно сигнализирующий, когда надо затихнуть, а когда идти.

     Это было не укрытие, а целый бункер. Такого Глебов еще не видел: железобетонные перекрытия, глубина шесть метров, что-то со Второй мировой, не иначе. От взвода осталось лишь двое солдат. Исхудавшими телами, серыми лицами и впавшими глазами они напоминали мучеников немецких концлагерей. Там было необычайно пусто, компьютер не работал, распахнутый мини-холодильник с затхлой вонью внутри, сломанный генератор, покрытая фанерой стена с ободранной картой участка и украинским флагом над ней. Но грязи не было, они бы не вынесли такой жизни, да еще и в грязи: съеденные пайки и прочий мусор складывались в мешки, мешки завязывались и выстраивались вдоль стен, самый гадкий мусор выбрасывался на поверхность с наступлением сумерек. Без генератора почти не было света, работала лишь одна китайская лампа на последних батарейках, их практически отрезало от мира: остался только один полузаряженный повербанк для связи с командным центром — тратить его боялись, два дня назад зарядили телефоны, чтобы просить о помощи, после чего зарядку хранили как последнюю лодку на необитаемом острове.

     — Месяц назад… — начал один из солдат. Было трудно отличить одного от другого, — нас было двадцать человек, — он склонил голову и издал хрип, голос прорезался после долго молчания. — Все было нормально, блядь, мы воевали, как люди, насколько вообще можно оставаться людьми в таких условиях. А потом на той сто­роне произошла ротация, или, я не знаю… У них перестали кон­чаться дроны. Просто не кончались, и все. Летали между деревьями. Как такое возможно? — он посмотрел на Глебова забитым взглядом. — Первым нас оставил Степан, он вышел из укрытия поймать связь, и два дрона, синхронно облетев дерево по обе стороны, разбили Степана на куски. Ими будто управлял коллективный разум. Мы не могли выйти. Здесь, под землей, со временем перестаешь понимать, когда спишь, а когда — нет. Некоторые не верили, что дроны теперь есть всегда, поэтому ушли на позиции, надо было сделать ротацию с теми, кто в окопах. Один из них, Игорь, я имею в виду из окопов, как-то смог вернуться. Тогда было тихо необычайно, он шел и кричал о помощи. Двое из нас ринулись к нему, двое — чтобы его нести. А там дрон, высоко. Так высоко, что не слышно. Он скинул на них всего одну гранату. Один Игорь и выжил, но его ноги… Без врача, без эвакуации. Мы его не смогли бы похоронить, поэтому он выполз сам, наружу, но эта сука его не добила.

     Солдаты могли еще долго рассказывать, но Командир их остановил. “Завтра мы увезем вас домой, даю слово”. Они посмотрели сквозь Командира ничего не желающими глазами: “Мы будем ждать”. Руховцы разгрузились, сняли тяжелые куртки, затянули шнурки, проверили обоймы. Глебов догадался, но все же спросил Командира, правильно ли понимает. “Да, — сказал он, — мы будем их штурмовать”.

Вечернее небо гремело, дроны били вслепую, словно выучив, что Комбат свой отряд им не покажет, а значит, единственный способ попасть — бить во все подряд. Звезды сияли, руховцы остановились у склона перекурить. Третий докурил первым:

     — Что думаешь, Глебов? Не жалеешь, что мы тебя рекрутировали? Первый выход — и какой! С удачей плохо, — он смеялся.

     Глебов не знал, что думать, в голове был — как там говорится? — чистый лист. Ответил пожатием плеч.

     Двинули дальше. Издали несло дымом. Третий стрелял через кроны — дроны не могли слышать, откуда по ним летит. Командир перешел на крик, голосом перекрывая окружение:

     — Их там будет очень много, это хороший участок, я удивлен, что они до сих пор не взяли оставшихся штурмом. Должно быть, решили, что спешить некуда и с нашими можно играть.

     Глебов не переставал тереть большим пальцем шероховатую рукоятку пистолета. Они подползли к вражеским окопам, щелкнули предохранители, Комбат бросил гранаты, земля качнулась, раздались отчаянные крики. Траншея, змеясь, огибала каменный холм, опираясь на него и уводя в глубину гористого леса. Впереди из ниши выскочил российский солдат: глаза остекленели от ужаса, тело едва его слушалось; кривая дорожка из пуль взрыла землю — стрелял он паршиво, — руховцы ушли за угол. Когда очередь кончилась, раздался тяжелый выстрел Третьего. Результат выстрела можно было не проверять, они продолжали идти.

     Комбат вскинул руку.

     — Дроны! Много! Дроны!

     Дюжина жужжалок зависла в воздухе. Командир объяснил: “Это система отложенного управления, когда оператор с задержкой задает действие, отчего кажется, что управляются несколько машин одновременно. Вы же понимаете, ребята, что это никем больше не используется? Это не нужно даже на войне, если ты не хочешь убить как можно больше собственноручно”.

     Они бежали, Третий держал оборону: три выстрела, рывок барабана, патроны, три выстрела. Револьвер дымил: когда ствол нагревается — теряется точность. До вражеского блиндажа, где могло быть командование, оставалось еще метров четыреста. На войне один метр идет за тысячу, когда между вами и целью леса, окопы, солдаты, дроны. Из параллельной траншеи взвилось истеричное “дави хохлов”. Зашили землю автоматы, заклокотал пулемет. “Продолжаем двигаться”, — сказал Командир. “Рухаться”, — перекривлял Третий. Вечерний сумрак перешел во мрак, быстроплывущие облака смывали луну, оранжевые молнии из револьвера Третьего резали ночь. Глебов беспечно поднял голову, ища глазами сам не зная что. Сперва он решил, что показалось, но нет — вне траншеи, в сужающейся чаще, повторно мигнул красный огонек. Командир сказал: “Комбат, отступай с Глебовым, эвакуация наших на вас”, но Глебова в окопе не было.

     Он бежал, спотыкаясь, с пистолетом в руках. Дуло в землю — не выстрелить в себя. Лампочка мигала ближе и чаще, ее сбила вскочившая тень; кроясь за деревьями, она дернулась глубже в лес. “Это близко”, — понял Глебов. Шаг — два выстрела, шаг — два выстрела. Сердце стучало, пули рубили голые ветки, два выстрела — шаг, два выстрела — шаг. Он опомнился, когда стоял на скрюченном, костистом теле. На шее болтались разбитые видеоочки. Он перевернул лежачего и следующими двумя пулями попортил самый неправильный, искусственный нос. Сбоку что-то шевельнулось — это пузатая собака с колючей черной шерстью, но длинным пушистым хвостом, рыла норку у дерева. Глебов отбросил пистолет, он рассмеялся, в слезах беря малышку на руки.

По дороге домой выпито было дохуя. Солдат из бункера откормили; “Синие Паруса” рассекали кюветы, как волны; песни под гитару на корабле исполнялись беспрерывно, нарушались все правила дорожного движения — а вообще какие там, в серых зонах, правила? Радовались все, и Командир радовался: он всегда был сама серьезность, а сейчас — нет! Война кончилась за месяц. Старика из заброшенной хаты они так и не нашли, и Глебов оставил собаку себе. Он называл ее Стремнышкой — зубы у нее были реденькие и глаза выпученные, нижняя челюсть лезла на верхнюю, кусая язык. Сколько прививок ей сделали! Всего в жизни она боялась, а что, кто-то другой — нет?

2026 г.