Москва, 15 августа 1964 года [1]

Полагаю, что Светлана предпочла бы однотонное бикини. Оно по­до­шло бы к ее черным волосам. Сегодня встречаем Пеша, преемника Полака.

     Расскажу тебе, как мы с Хансом Эшером, Эриком Квинтом и секретаршей Тос Вейн съездили во Владимир. Купить билеты нам разрешили только на вечерний поезд в пятницу. Другие поезда шли дальше, до Горького, куда нас, по всей видимости, пускать не хотят. Курский вокзал и площадь перед ним были переполнены: русские, кавказцы в папахах, женщины с чемоданами, баулами и детьми, все сидят, лежат, ходят — не протолкнуться. Сквозь толпу пробрались к платформам. Наш поезд отправлялся с платформы №2. Однако табло на платформе №2 показывало “Люблино 19:48”, а чуть дальше на той же стороне “Люблино 19:38”. Про Владимир — нигде ничего. Я обратился к молодому человеку, который любезно согласился нас проводить. Вышли на платформу №1 — пусто, затем на платформу №3. И тут он заметил въезжающий на платформу №1 поезд до Владимира. Мы ринулись обратно, прямо по путям, и наконец погрузились в роскошный поезд с электровозом (паровозы здесь почти не встречаются, а на неэлектрифицированных линиях ходят в основном тепловозы). Иностранцев разместили в просторном вагоне, похожем на ком­фортабельный автобус, по два кресла с каждой стороны прохода; мы оказались в компании немцев. Почти три часа (191 км) — сплошные поля и леса. Проезжали поселок Салтыковку, вероятно, принадлежавший когда-то роду Салтыковых.

     Гостиница во Владимире располагалась прямо напротив белокаменного Кремля. Мы перекусили и пропустили по рюмке. В ресторане нас окружали изрядно подвыпившие типы, которых уже разгоняли по домам — вечер был поздний. Для нас накрыли в отдельном зале, но поскольку там ужинала немецкая группа, мы отказались туда идти — наше подчеркнуто недружелюбное отношение к немцам было встречено русскими с одобрением.

     На следующее утро отправились на такси в Суздаль. Дре­без­жа­щая “Волга” мчалась по асфальтированной двухполоске; взору открывались необъятные просторы. В отличие от разрушенных во время войны деревень к западу от Москвы, в здешних селениях сохранились церкви — пусть запущенные и недействующие, но все же смягчающие суровость пейзажа. Первым делом мы направились в село Кидекшу, примерно в пяти километрах от Суздаля, где по рассказам моего английского приятеля и сведениям, почерпнутым из Большой советской энциклопедии, должна была находиться живописная церковь. Ехали по мощеной булыжником дороге — чудесно. По краям глубокие колеи, где запряженные лошадьми телеги упрямо сохраняли старорусский уклад жизни. Повсюду деревянные домики — сказочно красиво. В самом селе действительно стояла белокаменная церковь, окруженная развалинами монастырских построек времен Андрея Бо­голюбского, сына Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Сооруженная в XII веке на высоком берегу реки, церковь входила в состав крепости и оборонительных укреплений. Старичок в сталинском френче (со стоячим, наглухо застегнутым воротником) — редкость по нынешним временам — провел для нас экскурсию. С нами были еще две русские женщины и мужчина. Одна из женщин спросила: “В Суздале так много церквей! Доводилось ли вам слышать звон их колоколов?” “Ах, — взволнованно произнес старик, — это было прекрасно: раньше на Пасху целую неделю звонили колокола, любой желающий мог прийти и звонить. Я сам это часто делал”.

     Церковь в Кидекше закрыли вскоре после революции.

     Вернулись в Суздаль, отпустили таксиста, осмотрели Кремль и расположенный в нем собор — тоже великолепный, XII века. На тер­ритории Кремля был построен деревянный боярский дом — декорация к фильму “Царская невеста”. Разговорились с посетителем. На вопрос о своей национальности он ответил: “еврей”. Ивритом он не владел и лишь слегка знал идиш. Женат на русской, дети тоже состоят в браке с русскими, но сам он, по его словам, на сто один процент чувствует себя евреем. Отец его когда-то управлял поместьем польского графа Руссоцкого — 2000 гектаров между Киевом и Одессой.

     Остальное когда-нибудь доскажу.

Москва, 15 сентября 1964 года, Эрику Квинту

Благодаря Сисси и моей матери мне снова удалось повидать много интересного. Особенно запомнилась поездка в подмосковный колхоз — мама интересуется сельским хозяйством, прежде всего садо­водством. Выяснилось, что поля в этом колхозе удобряют и орошают московскими сточными водами. Посему яблоневые сады там, как ты догадываешься, не благоухают. Яблоки — ты их видел — со­всем мелкие. Списывают на засуху: сточные воды, видно, не помогают. По колхозу нас водил партийный секретарь, формально равный по статусу председателю, но фактически всем здесь заправляющий.

     Нам позволили осмотреть один из местных деревянных домов, который оказался на удивление просторным. Гостиная — метров семь в длину. Рядом две спальни, разделенные деревянной пере­го­родкой. За гостиной — комната поменьше, длиной около трех мет­ров и кухня с чем-то вроде центрального отопления. Над печью — бак для воды, откуда по всему дому расходятся трубы. Туалет — деревянная будка во дворе, водопровода нет. Потолки деревянные. Комнаты уютно обставлены, даже без чехлов на стульях. Я, разумеется, понимаю, что не все дома выглядят столь образцово. Больше всего меня поразили размеры. Нас радушно принимали хозяева: муж с женой и двумя детьми. Угощали хлебом, сыром, колбасой, грибами, помидорами и чем-то вроде лимонной настойки крепостью около 20 градусов, густой как сироп. Встреча прошла на ура.

     Под конец визита, после обеда, когда хозяин закурил, я решил подарить ему зажигалку “Хейнекен”. Он, несколько смутившись, принялся искать подарок для меня. Я сказал, что тогда предпочел бы вернуть свою зажигалку, но об этом не могло быть и речи. В итоге мне вручили жестяную позолоченную коробку для сигарет, из которой поспешно вынули содержимое. Трогательный обы­­чай — этот обязательный обмен дарами.

     Съездили в Ярославль и Ростов. Выходные провели в Ле­нин­гра­де, в гостинице “Балтийская”.

     Следующий рассказ — о поисках Марфо-Мариинской обители в Москве — основан на моем письме матери, письме посла Стар Бюсманна к леди Брабурн от 12 октября 1964 года и моих собственных воспоминаниях.

     Как-то сентябрьским утром Стар Бюсманн вызвал меня к себе в кабинет и поведал следующую историю. Годом ранее на ужине в британском посольстве он познакомился с леди Брабурн, дочерью лорда Маунтбеттена Бирманского. Мать лорда Маунтбеттена была сестрой последней императрицы Александры Федоровны. У двух этих женщин была еще одна сестра — Елизавета, супруга великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы. После убийства ее мужа в 1905 году Елизавета основала в Москве женскую обитель, став ее игуменьей. Палеолог, французский посол в Петербурге времен Первой мировой войны, подробно рассказывает об этой необыкновенной женщине в своих мемуарах. Я посоветовал матери открыть страницу 153 первого тома, зная, что, так же как у Стар Бюсманна, эта книга Палеолога была одной из ее любимых: “…странное существо, вся жизнь которого представляется рядом загадок. Родившись в Дармштадте 1 ноября 1864 г., она распустилась уже прекрасным очаровательным цветком, когда, двадцатилетней девушкой, вышла замуж за четвертого сына Александра II”.

     Так или иначе, леди Брабурн не удалось найти в Москве монас­тырь, основанный ее родственницей. Стар Бюсманн пообещал его разыскать. В своей библиотеке он наткнулся на книгу сэра Сэ­мю­эля Хоара “The Fourth Seal” (“Четвертая печать”), в которой говорилось, что монастырь должен находиться на Большой Ордынке или в ее окрестностях. “Уверен, вы его найдете”, — сказал мне посол.

     Вечером после работы я отправился на поиски. Шел дождь. На Большой Ордынке я расспрашивал прохожих о местонахож­де­нии Мар­фо-Мариинского монастыря. Никто о таком не слышал. После полутора часов блужданий я вернулся домой ни с чем. Сле­ду­ющим вечером продолжил поиски. Одна пожилая женщина уточнила: “Вы имеете в виду Марфо-Мариинскую обитель?” и проводила меня к дому 34а на Ордынке (одной из немногих улиц, сохранивших свое дореволюционное название). Церковь была цела, равно как и ворота, ведущие с улицы во двор монастыря. Правда, кресты с башен были сняты. В центре монастыря находился большой сад, а одно из зданий использовалось под больницу. Церковь превратилась в реставрационную мастерскую. Мозаика на фасаде сохранилась, равно как и росписи, выполненные знаменитым художником Нестеровым.

     На следующий день я привел туда Стар Бюсманна. Он сделал фо­тографии и отправил их леди Брабурн, за что она его, несомненно, поблагодарила.

     Однако на этом история не заканчивается.

     Нестеров написал портрет игуменьи в сшитом по его же эскизу монашеском одеянии. Стар Бюсманн дал леди Брабурн слово найти этот утраченный портрет. Но как? Нестеров умер в 1942 году. Живы ли ученики Нестерова, способные пролить свет на местонахождение картины? Да, во всяком случае один жив — это Павел Корин. Мы узнали, что иногда он работает в реставрационной мастерской Марфо-Мариинского монастыря, которой руководит его брат. Однако связаться с ним не удавалось. Такая возможность представилась лишь спустя год, в ноябре 1965-го. Заместитель министра иностранных дел Семенов организовал прощальный обед в честь Стар Бюсманна, срок службы которого подходил к концу. На мероприятии присутствовали все сотрудники МИДа, занимавшиеся Нидерландами, а также дипломаты нашего посольства. Семенов осведомился, не хочет ли посол о чем-нибудь попросить. Стар Бюсманн ответил, что у него есть одно желание: встретиться с легендарным художником Кориным. “Нет ничего проще, — ответил Семенов. — Когда вы уезжаете? Послезавтра? Тогда завтра в девять утра за вами заедет машина и отвезет вас к Корину”.

     “Вы поедете со мной, — сказал мне Стар Бюсманн после обеда. — Будете переводить — я не слишком доверяю мидовским переводчикам. Держите свой «Фольксваген» наготове на случай, если в служебном автомобиле для вас не найдется места”. Так и про­изошло: места для меня действительно не нашлось. Из МИДа прислали двух сотрудников — советника Логинова и переводчика Лукина. Я запрыгнул в своего “Жука” и помчался за мидовской машиной. Корин жил неподалеку от Новодевичьего монастыря. Нас встретил чрезвычайно учтивый 73-летний господин с западноевропейскими чертами лица и его более молодая жена с типично русской внешностью. Прежде всего, как водится, нас усадили за стол. Не важно, во сколько ты приходишь в гости, первым делом полагается перекусить. К нашему удивлению, Корин попросил минуту тишины для молитвы перед едой. Сотрудников советского МИДа эта просьба, как, впрочем, и иконы с зажженными свечами, наверняка обескуражила.

     После обеда Корин проводил нас в свою мастерскую. Мы мино­вали три большие комнаты, уставленные иконами. Корин пояс­нил, что всю жизнь собирал их в самых разных уголках страны. Недавно он купил семейную икону старой княгини, которой срочно требовались деньги на кооперативное жилье. Сам Корин родился в семье потомственных иконописцев, в Палехе, дореволюционном центре иконописи, ныне известном расписными шкатулками. Корин тоже начинал как иконописец. Оказавшись в его кабинете, мы заметили на столе три фотографии: Нестерова, Горького и… написанного Нестеровым портрета Елизаветы Федоровны.

     — У вас здесь три фотографии… — взволнованно начал Стар Бюс­манн.

     — Верно, — ответил Корин, — это люди, которым я всем в жизни обязан. Мой учитель Нестеров, кстати, писал меня в молодости.

     — Да, я знаю эту картину, — перебил его посол, — она напоминает мне портрет Юсупова кисти Серова.

     — С той разницей, что я всего-навсего простой владимирский крестьянин, — ответил Корин. — Другая фотография — Горького, в 1934 году подарившего мне этот дом с мастерской, когда мы с женой ютились на чердаке. Он всегда помогал мне, если возникали затруднения политического характера. И, наконец, великая княгиня Елизавета Федоровна — святая женщина, погибшая без вины.

     — А где же сам портрет? — поинтересовался Стар Бюсманн.

     — Не знаю. Пропал.

     На портрете указаны годы 1904/1907. Корин не смог объяснить, что они означают. Возможно, они как-то связаны с храмом Марфо-Мариинской обители, который как раз строился в тот период.

     Мы проследовали в комнату жены художника. На письменном столе тоже стояла фотография великой княгини. “Я обязана ей своим воспитанием”, — пояснила госпожа Корина. Я с восхищением слушал, как в присутствии двух советских чиновников воспевалась святость великой княгини. Чиновники явно не обрадовались, когда Корин рассказал, что именно он расписывал своды подземной усыпальницы Марфо-Мариинской обители: в ней настоятельница завещала себя похоронить. Теперь же, по словам Корина, усыпальница служила складом химикатов, которые вместе с грунтовыми водами полностью уничтожили его работу. Да, революция принесла не только благо. Чиновники предпочли промолчать.

     Наконец мы оказались в мастерской. Мне редко доводилось видеть столь выразительные, реалистичные портреты. Нищие, монахи и прочие персонажи старой России — все в более чем натуральную величину. Корин посвятил этому труду значительную часть своей жизни и хотел назвать весь цикл “Реквием”. Однако Горький посоветовал более “актуальное” название — “Русь уходящая”. Среди картин был портрет слепого нищего с вытянутыми вперед руками, о котором Горький когда-то сказал: “Смотрите, у этого слепого руки, пальцы — это глаза его”. А также великолепные портреты митрополита Сергия и других священнослужителей. Корин рассказал, что изображенные на полотнах нищие поочередно жили у них с женой в чердачной комнате и что жена до сих пор содрогается при воспоминании об этих омерзительных, покрытых язвами, слюнявых натурщиках.

     За два года до нашей встречи Корину позволили устроить пер­сональ­ную выставку в Москве и наградили Ленинской премией. Ле­том 1965 года его картины с большим успехом экспонировались в США.

     По завершении экскурсии нам предложили кофе, коньяк и торт; в углу комнаты зажгли лампаду перед иконой.

     Судьба портрета Елизаветы Федоровны так и осталась непроясненной.

Москва, 25 сентября 1964 года

Получил несказанное удовольствие от “Грозы” Островского в Ма­лом театре. Это, пожалуй, самый приятный московский театр. Выдержан в старинном стиле — миниатюрная версия Гааг­ского ко­ролевского театра, с обилием красного плюша и позо­ло­ты. Рос­кош­ные декорации — как это принято в России, чрезвычайно реали­стичные. Забавно, что публике нравится эта немного сла­щавая сценография: голубые лунные ночи с серебристыми деревьями и нарочито романтизированная цветовая гамма. Такие декорации есть и в “Борисе Годунове” — взять хотя бы до крайности при­торную сцену в саду Сандомирского замка, которой зрители бурно аплодируют. Впрочем, пьеса Островского прекрасна еще и тем, что по духу она совсем не советская и органично смотрится в старо­модном театре. В ней нет оптимистичных героев, вместо них — совершающая самоубийство девушка. Разумеется, показаны и классовые противоречия, но они, без сомнения, отражают реалии той эпохи.

     В воскресенье, если власти не запретят, собираемся ввосьмером (в основном с коллегами из посольства) на Бородинское поле.

     Ван Леннеп, руководитель казначейства и мой бывший начальник, пробыл здесь всего день. Я встретил его в аэропорту и проводил обратно. О моем прошлом в министерстве финансов мы не говорили. Зато обсудили вопросы мировой экономики: он только что вернулся из Токио, с ежегодного заседания Международного валютного фонда и Всемирного банка. Оттуда вылетел в Гонконг, а потом поездом добрался до Пекина, где провел около четырех дней. Затем прибыл в Москву, и теперь наконец возвращается в Нидерланды — нешуточное путешествие. Проницательный, деловой человек, вдохновляющий начальник, легко ладит с людьми. Но я рад, что больше не работаю в министерстве финансов. К слову, 15 октября здесь начнутся переговоры о голландской собственности, национализированной Советским Союзом. Если бы я остался в министерстве финансов, то почти наверняка оказался бы в составе делегации.

Москва, 5 октября 1964 года

Вчера выпал первый мокрый снег. На дворе промозглая, прямо-таки голландская зима, температура около нуля, но листва еще не облетела. Вчера с Йонгеянсом сопровождали инспектора дипломатических миссий Й. Г. Киста в Загорск. Кист, бывший генконсул в Сингапуре, проводит в посольстве проверку. Погода была ужасная — дождь со снегом. В Загорске я впервые услышал звон колоколов после полуденной службы: массивный басовый колокол на фоне множества маленьких зазвонных колоколов — в ритме, чем-то напоминающем китайскую музыку. Пимен, весь в золотом облачении, проповедовал в Успенском соборе. Я не понял ни слова — мы пришли под конец богослужения.

     Бородино великолепно. Стоял изумительный осенний день, было прохладно, но солнце пригревало и радовало. Мы отправились на двух машинах: Пеш, Мееркерк и секретарши. Днем раньше я сходил в московский музей-панораму, чтобы освежить представление о событиях. Само поле битвы расположено в живописной местности: холмы, леса, поля. Повсюду памятники, воздвигнутые в 1912 году в честь сражавшихся здесь воинских частей. Любопытно, что многие офицеры командного состава русских подразделений были немцами: принц Вюртембергский, принц Мекленбургский и прочие. Не знаю, как они там оказались — благодаря родственным связям или совместной борьбе с Наполеоном? Видели холм, откуда Наполеон командовал своими войсками, а также место, где стоял его противник Кутузов.

     В этой связи, пожалуй, уместно рассказать историю, услышанную мною от Моргана, моего британского коллеги. Не так давно сюда приезжала парламентская делегация из Великобритании. Среди участников был 7-й герцог Веллингтон, член Палаты лордов. Выяснилось, что герцог свободно говорит по-русски и что в 1912 году, под именем лорда Уэлсли, он служил третьим секретарем (младшим дипломатом) при британской миссии в Санкт-Петербурге. Когда царь узнал, что в Санкт-Петербурге работает русскоязычный потомок одного из победителей в битве при Ватерлоо, он решил лично пригласить Уэлсли на торжества по случаю столетия Бородинского сражения. Так, молодой Уэлсли оказался бок о бок с царем, в то время как британский посол, сэр Джордж Бьюкенен, вынужден был наблюдать за церемонией издалека, вмес­те с остальными представителями дипкорпуса.

     В 1965 году, когда Анна Ахматова приехала в Великобританию, чтобы получить почетную докторскую степень в Оксфорде, тот же Морган занимался организацией ее визита. Чем развлечь знаменитую русскую поэтессу в Лондоне? Морган позвонил герцогу Веллингтону и попросил его встретиться с Ахматовой. “Охотно!” — откликнулся герцог. Так во дворце герцога на Гайд-парк-корнер состоялся небольшой, но чрезвычайно приятный ужин, на котором говорили исключительно по-русски.

Москва, 11 октября 1964 года

Последние несколько дней стояла чудесная осенняя погода: солнечно, относительно тепло, днем градусов двенадцать-тринадцать. Сегодня пасмурно и прохладнее. В следующее воскресенье еду на машине с помощником секретаря-архивиста Мееркерком на пять дней в Северодонецк, чтобы встретиться с голландцами из компании “Werkspoor”, которые строят там карбамидный завод. Такой же как в Чирчике под Ташкентом, где я уже побывал. В первый день планируем доехать через Тулу до Воронежа. В понедельник оттуда — в Северодонецк. Во вторник утром, если получится, осмот­рим строящийся завод. После обеда во вторник — в Харьков. В среду утром прогуляемся по городу, затем отправимся в Курск и в четверг вечером будем в Москве. До Северодонецка примерно 1000 км. Конечно, это не самая интересная часть Советского Союза, но работающие там голландцы дают повод для поездки и знакомства со страной. Донецкий бассейн, насколько нам удастся его увидеть, тоже наверняка заслуживает внимания.

     Вчера в гостях у Стар Бюсманна был Тугаринов, советский посол в Нидерландах. Меня пригласили переводить. Тугаринов — необычайно приятный, обаятельный человек и настоящий профессионал. Способствует развитию торговли между двумя странами, в первую очередь, разумеется, в интересах Советского Союза, но, возможно, и в наших тоже. Разговор получился конструктивным. Стар Бюсманн заметно нервничал: он опасался, что Тугаринов, никогда прежде его не посещавший, намерен заручиться поддержкой расширения штата советского посольства. Нидерланды этому противились, так как СССР норовил размещать в посольстве сотрудников, занимающихся шпионажем. В советском посольстве уже и так работало гораздо больше людей, чем у нас, и Гаага не давала доб­ро на его расширение, пока нам в свою очередь не разрешат увеличить штат в Москве. Тугаринов завел разговор о пустяках, о двусторонних отношениях и тому подобном, и Стар Бюсманн расслабился: очевидно, это был обычный визит вежливости. Через час Тугаринов поднялся, пришло время прощаться, атмосфера была сер­дечной. Но на выходе из резиденции Тугаринов вдруг остановился и сказал: “Ах да, чуть не забыл — есть маленькая просьба. Я хотел бы пригласить в посольство еще одного сотрудника, Гне­ва­шева. Благодаря хорошим отношениям между нашими странами работы стало так много, что без личного помощника мне не обойтись. Но Гаага не дает зеленый свет. Вы не могли бы замолвить за меня словечко?” К тому времени Стар Бюсманн был в столь приподнятом настроении, что ответил: “Посмотрю, что можно сделать”. Я подумал: вот она, настоящая дипломатия, вот как следует действовать. Если бы Тугаринов начал беседу с этой просьбы, Стар Бюс­манн наверняка бы отказал [2].

     В Лондоне только что заключили контракт на поставку еще двух химических заводов в Советский Союз. С нидерландской стороны контракт подписало предприятие “Continental Engineering”, дочерняя компания “Verenigde Machine Fabrieken”, в которую входит и “Werkspoor”. В СССР сейчас большое внимание уделяется повышению уровня жизни. Чтобы стать процветающим госу­дарством, требуется дальнейшее развитие промышленности. Улучшение уровня жизни важно и для роста международного престижа страны. СССР соперничает с “капиталистическими” странами за влияние в “третьем мире” и не может позволить себе отставать в объеме их материальной поддержки. Теоретически нашу нынешнюю “помощь” СССР, пусть и выгодную с финансовой точки зрения, лучше было бы направлять в страны “третьего мира”, чтобы не укреплять враждебную нам систему.

Москва, 16 октября 1964 года

Позавчера сместили Хрущева. Я не заметил, однако, чтобы это событие произвело впечатление на советских граждан. На улицах все как обычно, только портретов прежнего руководителя больше нигде не видно. Новость объявили в полночь, портреты убрали примерно за два часа до этого. Поздно вечером, отправляя письма на центральном почтамте, я заметил, что изображения лидеров страны исчезли, но не придал этому значения: подумал, что просто ремонтируют стены. О смещении Хрущева я узнал лишь на следующее утро, когда по обыкновению зашел в бюро “Associated Press”, чтобы на стрекочущих телексах прочесть последние новости.

     Наш русский водитель, проявив дипломатичность, ограничился ссылкой на газетные сообщения. Он обратил внимание на упоминаемые в прессе преклонный возраст и состояние здо­ровья вождя. Однако французский министр по атомной энергетике Палевски, последний западный политик, посетивший Хрущева в Сочи, отметил, что тот был “в отличной форме”. Палевски прилетел в Сочи к обеду, но через полчаса Хрущев внезапно покинул встречу — якобы, чтобы успеть встретить космонавтов. Он их так и не встретил. К слову, ожидаемого мною энтузиазма вокруг космонавтов не наблюдалось. Репродукторы с крыш в центре города объявляли об их возвращении из космоса, но люди как ни в чем не бывало спешили по своим делам. Лишь на Красной площади, говорят, собралась по этому случаю групка молодых людей.

     Сегодня утром я понял: все здесь считают, что от них ничего не зависит — политические решения принимаются наверху. Вечером пошел в бассейн, надеясь, что в раздевалке услышу какие-нибудь отклики. Ни слова. Врожденная ли это осторожность, подкрепленная многовековым пониманием того, что подобные вопросы — не для простых смертных, или просто равнодушие? Последнее трудно себе представить.

     В газетах пока ни одного комментария — лишь тексты постановлений и фотография Брежнева с Косыгиным.

Позднейшие наблюдения

Постепенно стали появляться косвенные комментарии. Кос­вен­ные — потому что фамилия “Хрущев” больше не встречалась ни в одной публикации. Бывший партийный руководитель пер­естал существовать в публичном пространстве. В статьях лишь критиковались “чуждые партии прожектерство, скороспелые выводы и поспешные, оторванные от реальностей решения и действия, хва­с­товство и пустозвонство”. Обвинения в “субъективизме” и “волюнтаризме” также, по-видимому, относились к бывшему генеральному секретарю.

     Мне поручили внимательно следить за тем, приведет ли смена руководства к изменениям в политике. Я начал замечать некоторое смещение акцентов. Во-первых, тон критики китайского руководства за отклонение от ленинского курса стал менее резким. Похоже, конфликт пытались свести к чисто идеологическому Auseinandersetzung. Во-вторых, на созванном в ноябре пленуме КПСС Хрущев, по слухам, намеревался предложить революционную реформу сельского хозяйства. После его отстранения ни о каких реформах речь больше не шла. В публикациях подчеркивалось значение коллективного руководства и необходимость избегать чрезмерной концентрации власти в руках одного человека. Наконец, в ноябре 1964 года была отменена введенная Хрущевым двумя годами ранее система разделения парторганизаций на промышленные и сельские. Потому как “Ленин считал многочисленные необдуманные перестройки сущим бедствием”. В аграрной сфере были также отменены ограничения, наложенные ранее на приусадебные участки колхозников, рабочих и служащих. В международной политике курс Хрущева, однако, в основном сохранялся, посему посольство сделало вывод, что решающим фактором отставки Хрущева стали внутренние обстоятельства, в первую очередь связанные с развитием сельского хозяйства.

Продолжение письма от 16 октября 1964 года

Вчера на приеме в честь Палевски Стар Бюсманн встретил своего давнего знакомого по Парижу и Берлину — Вырубова, племянника Анны Вырубовой, приближенной к царской семье. Вырубов покинул СССР в 1924 году; ныне он француз и входит в состав делегации Палевски. Вырубов вспоминал, как в 1924 году, школьником, ему пришлось проходить мимо тела Ленина. Вырубов был сыном княгини Львовой (Стар Бюсманн хорошо разбирается в родословных). Ее брат, князь Львов, возглавлял Временное правительство России до прихода Александра Керенского. В этом правительстве состоял и отец Вырубова. Молодые люди, с которыми Вырубов сталкивался на официальных мероприятиях, засыпали его вопросами о прежней жизни в Москве. Сообщение о том, что Керенский жив и что две недели назад они с ним обедали в Париже, произвело эффект разорвавшейся бомбы. “Казалось, будто они говорят с кем-то, кто лично знал Людовика XVI”, — заметил Вырубов. Князь Львов умер в Париже.

Москва, 26 октября 1964 года

За два дня до нашей поездки в Северодонецк, в шесть тридцать вечера, в посольство позвонили из отдела протокола МИД. “Мы получили уведомление о вашей поездке, но настоятельно не рекомендуем ехать через Воронеж”. Мы сознательно никогда не запрашивали разрешения на поездки, а лишь сообщали о своих планах, считая, что дипломатам не должны ограничивать свободу передвижения. Они не запрещали — это было бы, мягко говоря, неучтиво, — они настоятельно не рекомендовали. Я объяснил, что для нас главное — не повторять один и тот же маршрут. Мы хотели бы увидеть побольше русских пейзажей. Могло ли министерство предложить иной маршрут?

     “Если вы желаете выбрать другой маршрут, вам следует подать не уведомление, а официальную заявку. Мы ее рассмотрим”. — “Да, но вы требуете, чтобы мы уведомляли о поездках как минимум за сорок восемь часов. А до нашей поездки меньше двух дней”, ­­— возразил я. “Если хотите выбрать другой маршрут, подавайте заявку”, ­— повторял голос, напоминавший заевшую грампластинку.

     Я повесил трубку. Придется подчиниться. Если бы мы ослушались, нас просто остановили бы на посту возле Москвы, через который пропускали иностранцев.

     Мое письмо от 26 октября начиналось так: “…Я взялся за небольшой отчет о поездке. Вряд ли мне удастся его завершить. В путеводителе Бедекера за 1897 год отмечалось: Plus on avance vers le S. dans le gouv. de Toula, plus on trouve de différence entre les villages de ce pays et de ceux du Nord. Ils n’ont plus l’aspect propre et agréable de ceux qu’on a remarqués avec plaisir au S. de Moscou. Les maisons sont encore tout en bois, mais il est facile de constater que les grands forêts du N. font défaut dans ce pays et qu’on ne sait plus sculpter le bois. (Чем дальше к югу в Тульской губернии, тем заметнее различия между севером и югом. Деревни утрачивают тот опрятный и живописный облик, так радовавший нас в южных окрестностях Москвы. Дома по-прежнему деревянные, но видно, что здесь нет богатых северных лесов и резьба по дереву не практикуется.)

     И правда: дома становятся менее ухоженными. Ярко раскрашенные наличники с изящной резьбой, так часто встречавшиеся к северу от Москвы, исчезают по мере продвижения на юг. Возле Курска деревянные дома попадаются все реже. Их здесь белят известью и, судя по всему, строят из камня или глины. Кругом длинные волнистые холмы: мы находимся в так называемом Чер­но­земье. Земля здесь действительно совершенно черная и резко отличается от буро-серой у нас.

     Общественный транспорт представлен автобусами и грузовиками, личным же средством передвижения остаются гужевые повозки. Четырехколесная повозка размером 4 на 1,5 метра, запряженная одной лошадью, с характерной деревянной дугой, перевозит людей по обочине вдоль асфальтированной дороги. В Мценске, где мы остановились пообедать, у торговых рядов стояло с десяток таких повозок.

     Зашли в блинную. Блины с мясом и со сметаной — главные ла­комства. Если на своих русские зачастую огрызаются, то к иностранцам неизменно проявляют дружелюбие. Нас обслуживали щедро и обходительно: добавляли сметану, поливали блины топленым маслом, приглашали заходить еще.

     Езда на попутном транспорте в сельской местности — явление привычное. Правда, она платная, около рубля за полсотни километров. В основном останавливают пустые грузовики, но в случае крайней необходимости машут и легковушкам. Первых попутчиков мы подобрали примерно в 50 километрах севернее Курска: юношу и девушку лет двадцати, с большой сумкой яблок. Говорила в основном девушка. На вопрос о достопримечательностях Курска она ответила: там смотреть нечего, а в магазинах шаром покати; что такое мясо, мы забыли, а масло и подавно; белый хлеб — редкость, зато черный есть всегда. Сахар, булочки и ряд других продуктов, названия которых мы не поняли, до недавнего времени отпускались по карточкам. Мы заметили, что, несмотря на дефицит продуктов, выглядит она прекрасно, а также выразили надежду, что недавний хороший урожай исправит положение. “Что толку от хорошего урожая, если не достать ни мяса, ни масла? — возразила она. — Или стоять по три часа в очереди. А когда стоять, если в семье все работают?” На вопрос, чем они питаются, она ответила: “Картошкой и солеными огурцами. Они есть всегда. Но теперь у нас новое правительство. Может, что-нибудь поменяется. Хотя у нас ведь система такая…” Наше возражение, что нельзя все сваливать на систему, она оставила без комментариев и сидела с таким видом, будто хотела сказать: “Разговаривать с ними бессмысленно”. Но затем произнесла: “Выходит, виноваты местные власти?” По тону было ясно, что сама она так не считает. Про Хрущева сказала, что при нем стало совсем плохо. “Он летал слишком высоко”. Три года назад начался дефицит продовольствия, и со временем становилось только хуже: примерно два года назад ввели карточки. Лишь недавно наметились мизерные улучшения.

     После этого тягостного разговора мы прибыли в Курск — город с населением около 210 тысяч, раскинувшийся на двух крутых холмах, с которых открывается вид на промышленную зону. Главные улицы вымощены, остальные — грязь да слякоть. Единственный достойный внимания памятник — действующий Казанский собор, построенный в стиле Смольного монастыря в Ленинграде. После городской нищеты попадаешь в русский рай: золото, свечи, иконы, изумительной красоты православная хоровая музыка.

     От храма прогулялись по главной “торговой улице” — насколько это название вообще применимо к советским городам, — дабы проверить, не сгущала ли краски наша попутчица. Действительно, обойдя три гастронома, мяса мы нигде не обнаружили. В одном продавалась кровяная колбаса и копченая ветчина. Аппетитные куски мяса на прилавках при ближайшем рассмотрении оказались деревянными муляжами. Зато рыбы было навалом, особенно деликатесных, по московским меркам, карпов. За белым хлебом в булочную выстроилась длиннющая очередь.

     Замечу, что согласно данным Центрального статистического управления СССР (опубликованным в “Правде” 21 октября 1964 г.), производство мяса за первые девять месяцев текущего года составило 80 процентов от показателя за тот же период 1963 года.

     На следующий день мы подвезли пожилую женщину, направлявшуюся в Харьков. Она сама завела разговор о продовольственных карточках и дефиците. “Урожай хороший, да хлеба нет, — несколько раз повторила она. — Государство все скупило. Едим картошку”. При этом ни тени озлобленности: лишь покорность и надежда, что при новой власти станет лучше.

     Женщина ехала погостить к дочери. Та жила с мужем в общежитии — в одной комнате с еще двумя девушками. Супруги стояли в очереди на квартиру, надеясь получить ее в обозримом будущем. На вопрос, где она будет спать, женщина ответила: “Положим на пол несколько подушек — очень удобно”. Наша говорившая без умолку пассажирка оказалась неграмотной — явление нередкое среди пожилых крестьян: “Нас прежде грамоте не учили”. Дальше Харькова она не бывала: “Для меня это край света”. В Красноярске, правда, живет ее брат, но попасть в этот закрытый город можно было только с официальным пропуском. При желании брат мог бы оформить пропуск и встретить ее на вокзале. Возможно, когда-нибудь она туда соберется.

     Что касается продовольственного снабжения, то следует отметить, что в Харькове (с населением 1,6 миллиона человек) можно было купить все то же, что и в Москве. Мяса было в достатке. На обратном пути мы снова прошлись по магазинам в Курске. Лишь в одном продавалась говядина и кровяная колбаса. В Орле и Мценске, к северу от Курска, мяса не оказалось.

     Тот, кто полагает, что Хрущева любили на селе и что его смеще­ние вызвало недовольство среди простого народа, ошибается. Не то чтобы он был непопулярен. Люди предпочитают не вникать в то, чем занимается власть. “Слишком высоко летает”: иными словами, то, что происходит “наверху”, нас не касается. Народ лишь отмечает, становится ли жизнь лучше или хуже, и связывает эти изменения с деятельностью высшего руководства.

     Чуть более конкретную критику в адрес Хрущева мы услышали из уст одного из сотрудников “Continental Engineering” в Се­ве­родонецке. Тот навестил как-то родственников своего советского знакомого, живших в пятидесяти километрах западнее Се­ве­родонецка. Путешествие лесными просеками совершалось в битком набитом кузове грузовика. Хозяин колхоза, у которого они остановились, возмущался, что Хрущев раздает деньги африканским странам, а в Советском Союзе нет даже хлеба.

     Посол Стар Бюсманн приписал к моему отчету: “На этом заканчивается рассказ моего сотрудника. Выражение «Он слишком высоко летает» имеет историческую параллель. Раньше, если кто-то ощущал себя жертвой произвола или некомпетентности местной бюрократии, в народе говорили: «Бог высоко, а царь далеко», имея в виду, что от высшей власти помощи не дождешься. Такое же терпимое отношение к недостаткам прежней формы правления выражалось в пословице: «Царь хороший, бояре плохие»”.

     Особое удовольствие от поездки мы испытали, когда свернули с трассы Харьков—Ростов на дорогу в Лисичанск. Все это время стояла чудесная осенняя погода. Нас остановил милиционер.

     — Куда направляетесь?

     — В Лисичанск.

     — Через семь километров налево.

     Через семь километров снова пост. Притормозили. Повернули налево. Выехали на широкую грунтовую дорогу через чернозем. Две колеи, но неглубокие. Местами приходилось плестись со скоростью двадцать километров в час, иногда набирали шестьдесят. Дивный маршрут: три десятка километров по деревням с курами и гусями. Бросалось в глаза, что повсюду пылали костры, и над всей округой висела дымовая завеса — сжигали сельскохозяйственные отходы, картофельную ботву и прочее. (С похожим способом утилизации отходов я сталкивался позднее и в других частях СССР и Восточной Европы. Какое загрязнение воздуха!)

     Через тридцать километров мы выехали на асфальтированную дорогу. И тут же на хвост нам села милицейская машина. Когда мы сомневались, куда свернуть, она обгоняла нас и сигналила следовать за ней, не интересуясь, куда мы направляемся. Очевидно, ей это было известно. Через двадцать пять километров мы остановились. Нам посоветовали ехать прямо — превосходный сервис! На об­ратном пути милиция нигде не встречалась, и пришлось ориен­тироваться самостоятельно, что, впрочем, оказалось несложно.

“Continental Engineering” в Северодонецке

Карбамидный завод в Северодонецке — один из четырех строящихся в СССР компанией “Continental Engineering”. Строительство завершено примерно на щестьдесят процентов, завод является частью Ли­си­чанского химкомбината. По словам работающих там голландцев, в этом громадном комплексе, объединяющем не­сколько химических заводов, занято около 32 тысяч человек. Се­ве­родонецк, ныне насчитывающий 65 тысяч жителей и административно относящийся к Лисичанску, развивался с 1940-х годов параллельно строительству комбината.

     Пятнадцать голландцев размещены в гостинице “Мир” при комбинате. Для трех-четырех семей с детьми предоставлены номера-люкс, состоящие из трех крошечных комнат с чем-то вроде прихожей, переоборудованной в кухню, и ванной комнатой. Этот довольно приличный гостиничный комплекс расположен в хвойном лесу на окраине города. Искусственное водохранилище неподалеку — во всяком случае, летом — служит для голландцев хоть каким-то развлечением. Театра в городе пока нет. Возможности досуга исчерпываются парой-тройкой кинотеатров.

     В Чирчике, где возводится еще один карбамидный завод “Con­ti­nental Engineering”, комбинат нет-нет да и скрашивает жизнь сотрудников, организуя автобусные экскурсии в горы, поездки в Бу­хару и Самарканд за счет предприятия. В Северодонецке ничего подобного не происходит. На майские и ноябрьские праздники была возможность поехать в Киев или Крым, но за свой счет, так что голландцы предпочли остаться дома. Если учесть, что Ташкент — гораздо более крупный город с миллионным населением, с театром оперы и балета и более живописными окрестностями, нетрудно догадаться, почему Северодонецк не привлекает тех голландцев, которые уже побывали в Чирчике.

     Еще один момент: в Чирчике голландцы успешно взаимодействовали с советскими сотрудниками под руководством директора за­вода Дашкова. В Северодонецке дело обстоит иначе. Из гордости или упрямства указания нидерландских консультантов за­час­тую игнорируются: возводится собственная конструкция, которую по­том под аккомпанемент голландских ругательств приходится разбирать.

     Такой визит, как наш, требует предварительной подготовки: необходимо заручиться разрешением директора комбината и вышестоящего Совнархоза. При наличии разрешений визит проходит гладко. В гостинице нас встретил начальник отдела кадров, а на заводе — директор Иванов. Во время проводимой голландцами экскурсии оба советских руководителя постоянно находились рядом, но в разговор не вмешивались.

     Голландцам, выучившим русский язык, гораздо легче — у них есть друзья в городе, они могут приобщиться к местной жизни. Для большинства же остальных ежедневная работа — чуть ли не единственная радость. При этом на самом заводе проблем с общением не возникает благодаря неизменному присутствию двух переводчиков с английского.

Москва, 30 октября 1964 года, В. Х. де Бофорту

Узнал о кончине твоего дедушки. Разумеется, он уже был в возрасте, но для вашей семьи это, безусловно, огромная потеря. Помню, как мы с тобой пили виски у него в кабинете, полном книг и сигарного дыма. Он был ярым противником Германии, считая ее недо­оцененной и более серьезной угрозой для нас, чем Советы. Стар Бюсманн не раз пересекался с ним по работе. Он рассказывал, что его личными стараниями твоего дедушку включили в состав комиссии по урегулированию международного статуса Триеста, председателем ее был сам Стар Бюсманн. Говорят, твой дед в полной мере проявил там свой бунтарский характер. Настолько, что Стар Бюсманн “не замечал” его, когда он просил слово.

     Отказ Сартра от Нобелевской премии получил широкий резо­нанс в советской печати. При этом в газетах забывают упомянуть, что он всегда отказывался от наград и званий. Пишут лишь о втором мотиве его решения. Сартр считал, что Нобелевская премия — это чересчур политизированная награда для “хороших” писателей на Западе и “мятежников” на Востоке. Впрочем, спустя несколько дней советские газеты восторженно приветствовали присуждение премии советским ученым. Ведь то было признанием высоких достижений советской науки. Да здравствует социалистическое отечество!

     Пастернака здесь не считают великим прозаиком. Эта честь принадлежит Шолохову, которому, собственно, и прочили Но­бе­лев­скую премию. Пастернак же ценится прежде всего как поэт и как переводчик Шекспира. Похоронен он в Переделкино, примерно в двадцати километрах к западу от Москвы. Переделкино — поселок для писателей. Отсюда, как говорят, и название — от слова переделывать, переписывать. В недавнем прошлом писателям приходилось переписывать неугодные партии тексты. На могиле Пастернака море цветов. Когда я был там летом, по кладбищу слонялась молодежь с переносными радиоприемниками: они фотографировались и раскладывали цветы у могилы. Однако благоговения не ощущалось. Кажется, что к умершим здесь относятся без особого почтения. Привычных нам похоронных катафалков не существует: гроб перевозят на обычном грузовике.

Москва, 2 ноября 1964 года

На прошлой неделе обедал у Стар Бюсманна в компании с Эрной Спо­ренберг, самой известной голландской оперной певицей. В Москве она пела Виолетту. Необычайно живая, приятная женщина лет тридцати с небольшим. Ее любимая партия — “Арабелла” Штрауса.

Москва, 9 ноября 1964 года

7 ноября выпал снег. Его пока немного, но город уже выглядит по-зимнему. Мороз во всяком случае нешуточный: минус восемь. И потеплеет лишь через пять с половиной месяцев.

     Я знал, что Екатеринбург переименовали в Свердловск, но не подозревал, что город назван в честь убийцы царской семьи. Что касается статьи из Handelsblad, которую ты прислала, то русские говорят: если ты хоть как-то противишься режиму, имеет смысл заручиться справкой о невменяемости, чтобы избежать ареста. То есть это скорее превентивная мера, нежели — как утверждается в заметке — репрессивная попытка заменить упраздненный конц­лагерь психбольницей.

     В Москве осталось несколько дореволюционных ресторанов. “Прага”, например, недалеко от посольства, или “Берлин” (бывший “Савой”). В “Берлине” сохранились золотые залы. Позолоченную леп­нину перемежают зеркала и настенная роспись с обнаженными, чувственными дамами; потолки тоже украшены позолотой и зеркалами. В фонтане, во всяком случае по праздникам, плавают карпы, которых готовят в изысканном сметанном соусе. Царит атмосфера старомодной показной роскоши. Лица танцующих вокруг фонтана мужчин — сплошь рабоче-крестьянские, но попадаются и красивые дамы, и этот контраст по-своему очарователен. Здание ресторана, как поведал мне официант, построено в 1913 году. Официанты до сих пор ходят в смокингах.

     Хотел рассказать тебе, что произошло на кремлевском приеме по случаю празднования 7 ноября. Большинство стран не при­знает Восточную Германию, но Ульбрихт стоял на приеме рядом с Брежневым. Попробуй тут сделай вид, что его как бы нет. Даже американский посол Колер и тот не смог избежать тоста с Ульбрихтом: как только Брежнев и Колер, обменявшись любезностями, подняли бокалы, Ульбрихт, с характерным навязчивым энтузиазмом, тут же к ним присоединился. Колер оказался в неловком положении. По слухам, ему удалось увильнуть от рукопожатия с Чжоу Эньлаем, стоявшим в конце очереди, — Колер вежливо пропустил вперед “нейтрального” посла, а сам, спрятавшись за его спиной, ретировался. Меня, разумеется, там не было, но все об этом говорят; Стар Бюсманн подтвердил восточногерманскую часть истории (“я ведь предупреждал Колера насчет Ульбрихта”).

Чуть подробнее о контактах с советскими гражданами

На одном из приемов я познакомился с тридцатидвухлетним аспирантом, работающим над диссертацией по славянским языкам. Он говорил по-английски и искал случая попрактиковаться. Я сказал, что увлекаюсь русской поэзией, он в ней хорошо разбирается. Мы договорились поужинать и обсудить несколько непонятных мне стихотворений. Время от времени мы ходили в театр. Трезвомыслящий интеллектуал, он не был женат и даже, похоже, не слишком интересовался слабым полом. Мечтал вступить в коммунистическую партию, но как холостяк не мог служить примером для общества и, следовательно, шансов не имел. Зато выполнял обязанности “агитатора”, то есть следил за тем, чтобы жильцы его дома придерживались правильной идеологической линии. Он регулярно посещал соседей и вел отчетность.

     Однажды мы договорились сходить в открытый бассейн. Этот бассейн был настоящей зимней достопримечательностью — при минусовых температурах можно было плавать на улице в теплой воде. Когда мы встретились у бассейна, он, к моему крайнему изум­лению, заявил, что нам давно пора приударить за женщинами. Я промямлил что-то вроде: ну, если увидим симпатичную девушку, то почему бы и нет. “Отлично, тогда вперед”, — воскликнул он. Мы зашли в воду и в густом пару мгновенно потеряли друг друга из виду. Затем отправились в “Берлин”, где был вечер танцев.

     — Пойдем танцевать, — сказал он.

     — Никто тебя не удерживает, — ответил я.

     — Нет, но ты тоже давай, — настаивал он.

     — Пойду, если кто-то приглянется.

     — А как тебе вон та? — спросил он, указывая на девушку за соседним столиком.

     — Давай ты. А я пока осмотрюсь.

     Он пошел танцевать, но вскоре вернулся.

     — Ну как? — поинтересовался я.

     — Первый раз в ресторане, — ответил он. — Даже танцевать не умеет.

     После того случая он о женщинах не заговаривал. Очевидно, тогда он имел задание подтолкнуть меня к определенным действиям в этом направлении. В другой раз он ни с того ни с сего принялся рассуждать об американской войне во Вьетнаме, хотя прежде не проявлял к ней интереса. Я закрывал глаза на эти причуды, поскольку мне было интересно ходить с ним в театр и читать стихи.

     О контактах с советскими гражданами я на следующий день подробно отчитывался послу Стар Бюсманну, прямо перед советскими микрофонами в его кабинете. Так мы с ним условились, дабы предотвратить попытки советской стороны меня шантажировать. Моя откровенность, как мне казалось, исключала такую возможность.

Москва, 16 ноября 1964 года

На бегу — самые яркие события недели.

     Побывал в так называемом молодежном кафе. Под присмот­ром секретаря комсомольской организации района там весело про­водят время молодые люди от 16 до 25 лет. Потрясающе танцуют твист. Свинг им незнаком: танцуя квикстеп, они лишь слегка покачиваются. Но твист исполняют с редким мастерством. В кафе продаются легкие закуски, вино, пиво и лимонад. В 21:45 на танцплощадку выходит упомянутый выше секретарь и объявляет последний танец. К 22 часам все должны освободить помещение. И правда, без двух десять зал пуст. Какая дисциплина! Иностранцев туда, разумеется, не пускают, но сотруднику британского посольства удалось раздобыть несколько входных билетов.

     Обедал у Стар Бюсманна с Дамме, президентом “Werkspoor”, и несколькими сотрудниками компании. Дамме оказался обладателем “Роллс-Ройса” — самого, по его словам, дешевого автомобиля из-за его долговечности. Я поинтересовался, не надоедает ли ему годами ездить на одной и той же машине. “О, у меня их две”, — сказал он.

     Обедал у Йонгеянса с издателем ван Дисхуком из Бюссума и писателем Яапом тер Хааром. Последний пишет популярные исторические книги для юношества, выходящие в серии “Культура для молодых людей”, если не ошибаюсь. Тираж — около 6000 экземпляров, в основном раскупаемый школьными библиотеками. Уже изданы книги по истории Америки, Египта и еще нескольких стран. Теперь он работает над историей России. Союз советских писателей пригласил его на месяц в СССР. Русского тер Хаар не знает, но ему предоставили гида-переводчицу. На днях он посетил Союз писателей, где, в частности, беседовал с Борисом Полевым.

Москва, 22 ноября 1964 года

Связь оказалась на редкость хорошей. В Москве обычно возникают проблемы со слышимостью, но тут было ощущение, будто мы говорим по телефону в Гааге.

     На Красной площади во время торжеств я не присутствовал. Туда приглашают только послов и их заместителей. В такие дни я сижу дома перед телевизором.

     После нескольких недель довольно мягкой погоды с температурой около нуля вдруг ударил мороз — минус пятнадцать. Снега почти нет. Сегодня воскресенье, и я долго гулял — в меховой шапке и пальто на меховой подкладке (слегка поношенном, доставшемся мне от двоюродного деда, времен тридцатых годов). Мне казалось, что в таком виде я вполне могу сойти за москвича.

     Пронизывающий до костей холод. Вечером с Пешем, его супругой, моим сенегальским приятелем Одбером (недавно женившимся у себя на родине) и его женой сходили на балет “Жизель” Адана, который я прежде не видел.

     Вчера посетил музей Ленина, расположенный в здании бывшей Московской городской думы. Там выставлен аттестат Ленина о завершении учебы в казанской гимназии: все пятерки и только одна четверка, по логике. Экскурсовод с воодушевлением рас­ска­зывала о жизни Ильича, закончив привычным лозунгом: “Ле­нин — жил, Ленин — жив, Ленин — будет жить”. Спускаясь по лест­нице, я услышал обрывки ее спора с пожилым мужчиной.

     — Вы повторяетесь. Невозможно сделать все сразу. Эпоха культа личности Сталина сильно затормозила наше развитие. Но зарплаты только что повысили. Нужно время.

     — Я уже сорок лет жду, — сказал мужчина и отправился восвояси.

     В целом неудовлетворительное положение дел в экономике обычно списывают на войну. На возражение о том, что после войны Западная Германия тоже была далеко не в лучшем состоянии, отвечают: “Да, но они получили помощь по плану Маршалла” (от которого СССР отказался). Впрочем, Сталину тоже многое вменяют в вину. Со временем достанется и Хрущеву. Коммунистическая партия обещает достичь материального изобилия к 1980 году. По всему городу развешаны транспаранты: “Нынешнее поколение со­ветских людей будет жить при коммунизме!”

     Каким-то окажется 1980 год? Возможно, Хрущеву еще припомнят, как он просчитался в прогнозах.

Москва, 30 ноября 1964 года

Вчера впервые отправился в лыжный поход. Выписал из Хель­синки беговые лыжи. Температура около нуля, снега предостаточно. Чудесно. В компании со спортивной шведкой мы несколько часов катались по окрестностям. По пути в воскресной тишине любовались почти безлюдными деревушками; редкие встречные брели за водой к колонке, мужчина, перегнувшись через забор, поинтересовался состоянием лыжни, не налипает ли снег. Дальше — сплошные леса и поля. Крутые склоны почти не попадались.

     В тот день Стар Бюсманн с супругой ездили в Тулу, где среди прочего посетили Музей оружия. Первые оружейные заводы были построены там голландцами в XVII веке. Послу предложили оставить отзыв в книге для почетных гостей. Он в свою очередь попросил показать старые гостевые книги, в которых расписывались высочайшие особы. Ему принесли роскошную книгу в золотом переплете с подписями разных Александров, а также Николая II (от 21 ноября 1914 года). Подпись стояла на самом верху страницы — под ней, вероятно, никто расписываться не осмелился. Ряд подписей были закрыты черной бумагой. Послу объяснили, что это подписи расстрелянных в сталинские времена — Тухачевского, Блю­хера и других. Сейчас эти черные листы собираются убрать.

     На неделе обедали у Стар Бюсманна с австрийцами. На обеде присутствовали: посол Водак с супругой, баронесса Ауэр и графиня Разумовская. Стар Бюсманн полагает, что титулы здесь в чести. Водак, как мне кажется, так не думает. Ауэр — необычайно колоритная женщина, художница, муж у нее дипломат. Разумовская возглавляла здешнее представительство Австрийских авиалиний, а сейчас временно замещает нынешнего руководителя авиакомпании. Свободно говорит по-русски, православная, по сведениям Стар Бюсманна — дочь княгини Долгорукой.

     В музее монастыря в Загорске висит плакат с перечнем крупнейших землевладельцев старой России, то есть главных эксплуа­таторов. На первом месте — сам монастырь, далее следует род Ше­реметевых (66 000 гектаров), род Разумовских и Строгановых; список замыкает монастырь в Киеве.

     С интересом наблюдал за столкновениями у разных посольств [3]. С полсотни молодчиков черной и иных небелых рас (за исключением кубинцев) вкупе с несколькими десятками комсомольских активистов учиняли погромы. К американскому посольству я не успел, к бельгийскому пришел уже под конец беспорядков. Все окна были выбиты кирпичами. Затаившиеся внутри бельгийские дипломаты были бледны, как полотно. Пешу тоже пришлось несладко — желая доказать, что он не бельгиец, он полез за удостоверением личности в бумажник, откуда выпала банкнота в 100 бельгийских франков. К счастью, к нему вовремя подоспела помощь. Осмотрев бельгийское посольство изнутри, я направился к посольству Конго, куда милиция позволяла подходить ближе всех. Туда с радостью влезали через выбитые окна, чтобы причинить еще больший ущерб. Единственный конголезский дипломат, поверенный в делах, успел, по слухам, укрыться в туалете с важнейшими дипломатическими документами. Британское посольство, в свою очередь, находилось под надежной охраной: милицейский кордон не позволял даже приблизиться к ограде, лошади врезались в толпу при малейшем шорохе. Конная милиция стояла и у бельгийского посольства, пусть и в меньшем количестве, но там с улицы можно было без труда выбить стекла. Перед британским же посольством разбит сад протяженностью 50 метров, так что камни до здания не долетали. Обычно во время демонстраций перелезают через садовые ограды, но милиции удалось этому воспрепятствовать. Это были полностью контролируемые и централизованно управляемые протесты. Я своими ушами слышал, как у британского посольства несколько “неприметно одетых” русских, гораздо старше молодых бунтарей, давали им указания. Нелюди!

Москва, 11 декабря 1964 года

На прошлой неделе было не до писем: несколько дней у меня гостили атташе Брёйнс с женой из Хельсинки. Я устроил в их честь ужин, на котором присутствовали господин и гос­по­жа Кагами (из Японии), чета Вальквистов (из Швеции), супруги Оди­бер (из Сенегала) и Пеш. Жена Пеша сейчас в Хельсинки — готовится к родам. Госпожа Брёйнс составила изящную цветочную композицию из белых бегоний и каких-то красноватых цветов в специальной серебряной вазочке. Все прошло удачно. Накануне, правда, пришлось изрядно понервничать, поскольку не удалось достать заказанных в ГУМе пяти банок крабов и двадцати антрекотов. Крабов, к счастью, одолжила мне супруга посла, а Свет­лана суме­ла раздобыть на колхозном рынке превосходную телятину.

     Главным событием недели стало открытие сессии Верховного Со­вета в Кремле. На мероприятие пригласили только послов, но Стар Бюсманн взял меня с собой — в качестве переводчика. В ложе для послов я был единственным “переводчиком”. Повезло необы­чай­но. Прежде всего было чрезвычайно интересно побывать в угол­ках Кремля, закрытых для простых смертных. Заседание проходило в зале, где согласно путеводителю Бедекера прежде располагались Андреевский и Кавалергардский залы. Теперь их объединили в длинное, пеналообразное помещение на 1400 человек (численный состав Верховного Совета). Кое-где зал заново и не слишком изящно обшит деревом, в конце возвышается статуя Ленина. По пути к залу выяснилось, что упоминаемого в путеводителе Собора Спаса Преображения на Бору более не существует. На его месте, попытавшись сохранить стилистическое единство, к Большому кремлевскому дворцу пристроили новое крыло. В этом крыле, среди прочего, находится буфет, по атмосфере напоминающий кафе в Бинненхофе.

     Об открытии заседания, а также о первом выступлении “депутата” Брежнева и председателя Совета министров Косыгина ты наверняка читала в газетах. В президиуме за трибуной восседало партийное руководство: помимо Брежнева и Косыгина — Микоян, Суслов, Подгорный, Воронов, Кириленко, а также тучный Шелест. Особенно запомнилось выразительное лицо Буденного — бывшего унтер-офицера казачьего полка императорской армии, позднее прославленного кавалериста в борьбе с белыми, ныне маршала с пышными усами. Рядом с ним сидел Ворошилов.

     Только что заходил Берт Ханстра. Он на неделю приехал в Со­вет­ский Союз, где для узкого круга кинооператоров показывают его фильмы. Симпатичный, скромный человек без претензий. Выяснилось, что мой бывший одноклассник Антон ван Мюнстер, ныне женатый на Летье де Йонг, — близкий друг и коллега Хан­стры. Антон по-прежнему играет на скрипке, часто музицирует дома у Ханстры. Жена Ханстры, если мне не изменяет память, играет на флейте. Еще один мой школьный товарищ, Фред Таммес, ра­ботает у Ханстры кинооператором.

     25, 26 и 27 декабря надеюсь провести в Ленинграде с сыном се­кре­таря-архивиста Схейле. Мне бы хотелось увидеть город зимой, а Рождество — отличный повод. Правда, примерно две недели назад сошел снег. Стоит необычная для этого времени голландская погода: облачная и дождливая. Кататься на лыжах в пределах разрешенной для посещения иностранцам 40-километровой зоны вокруг Москвы можно не везде, но кое-где все-таки можно.

     Екатерина Фурцева, ныне министр культуры, по слухам, ведет легкомысленный образ жизни. Здесь говорят: Екатерина I была шлюхой, а стала царицей, Екатерина II была царицей, а стала шлюхой, а Екатерина III Фурцева как была шлюхой, так ею и осталась. Она дружила с Хрущевым — степень их близости оставим в стороне, — теперь будто бы увлечена Подгорным, который внешне похож на Хрущева. Многие прочат ей скорое увольнение.

Москва, 20 декабря 1964 года

Самым интересным событием этой недели был, пожалуй, визит генерального директора KLM Альбарды. В составе его делегации приехал и хорошо знакомый тебе М. ван Карнебейк, c которым я некогда встречался на ужине в честь Дирка Яна де Гера. В 1947 году он работал здесь советником посольства. Альбарду также сопровождали директор “Werkspoor” и Института “Нидерланды—СССР” Дамме (завсегдатай Москвы), Кранс и Вассенберг, начальник Йориса Мейса, передавший мне от него привет. Кажется, всё. Посол организовал обед, на котором присутствовал министр гражданской авиации СССР генерал-полковник Логинов и прочие высокопоставленные чиновники министерства авиации и “Интуриста”. Логинов говорит только по-русски, и мне как единственному переводчику приходилось переводить его неприличные шутки — то был сугубо мужской обед. Грубоватый, но неглупый здоровяк, он рассказывал невероят­ные истории о медвежьей охоте, вызывавшие громовой хохот. Гол­ландцы, правда, иногда смеялись немного натужно — уж слишком они воспитанные, — но, похоже, смех был важной предпосылкой успешных переговоров. Альбарда — человек исключительно умный и дружелюбный. О его деловых качествах судить не берусь. Свою карьеру он начал в министерстве финансов, где до войны ра­ботал заместителем генерального казначея, а после нее — генеральным секретарем. Впоследствии возглавлял Нидерландское торговое общество. С Вассенбергом мы еще долго болтали на приеме, устроенном тем же вечером здешним представителем KLM Виссе.

     Вчера оформил читательский билет в Ленинскую библиотеку, указав в заявке, что интересуюсь марксизмом-ленинизмом. Судя по всему, посетителей распределяют по читальным залам в соответ­ствии с их интеллектуальными запросами. Я попал в зал для профессоров и докторов наук — туда отправляют иностранцев. Если в других залах теснятся за длинными столами, то здесь в максимально комфортных условиях сидят за отдельным столом по двое, друг напротив друга. Обслуживание превосходное. Завершив все формальности, я намеревался повесить пальто на вешалку, но все вешалки были заняты, и люди стояли в длинной очереди, ожидая, пока кто-нибудь не покинет читальный зал. В верхней одежде заходить запрещено. Я отнес свое пальто в машину, но для остальных переполненный гардероб — серьезное неудобство. При входе выдают листок, на котором требуется записать фамилию и номер читательского билета. На выходе этот листок забирает дежурный милиционер, тем самым обеспечивая контроль за соблюдением правил. Я изучаю контакты Ленина с Германом Гортером, известным главным образом как автор поэмы “Май”. В свое время он был коммунистом и, говорят, переписывался с Лениным — правда, в полном собрании сочинений Ленина (47 томов) я не смог найти этому подтверждения. Отношения Ленина с голландскими социал-демократами и коммунистами — Генриеттой Роланд Холст, Вейнкопом, Трулстрой и ван Колом — представляют собой любопытный материал для исследования. Недавно меня заинтересовало письмо читателя в NRC, в котором утверждалось, что Ленин якобы посвятил целую брошюру идеям Гортера. Если такая брошюра и существует, то в изданном здесь полном собрании сочинений Ленина о ней не упоминается. Скорее всего, это вымысел.

Москва, 28 декабря 1964 года

По приглашению друзей из британского посольства новогодние выходные я проведу на даче, где соберутся “молодые дипломаты”: будем кататься на лыжах, танцевать, мыть посуду, читать, играть в шахматы и даже в бридж.

     24 декабря Йонгеянс устраивал рождественский ужин для голландской колонии — атмосфера была поначалу немного искусственной, но танцы быстро подняли всем настроение. На следующий день я отправился в Ленинград в компании с Диком Схейле, двадцатилетним студентом политологии и права Амстердамского университета. В машине “Интуриста” до гостиницы “Балтийская” с нами ехала русская девушка, одиннадцать лет живущая в Токио (замужем за японцем Аоки). Она приехала навестить больную мать в Красноярске и воспользовалась случаем, чтобы немного посмотреть страну. У них состоялся любопытный разговор с водителем.

     — Как же здесь мало машин, — сказала она.

     — Так ведь не столица.

     — В Москве на дорогах тоже пусто. А вот в Токио…

     После оживленной Москвы тишина на ленинградских улицах поразила и меня. Огромная Дворцовая площадь была безлюдна. Чудесно! Водитель рассказал, что в Ленинграде (с населением 3,2 миллиона человек) осталось пятнадцать действующих церквей. На следующий день мы снова встретили нашу попутчицу в Царском Селе, а вечером в Кировском театре. В городе подмораживало, и светило солнце, которое всходит только в десять, а заходит уже в четыре. В девять утра еще темно — небо на горизонте едва-едва начинает розоветь.

     Ты видела зал “современного” искусства в Эрмитаже? Там висят Ван Гог, Пикассо, Матисс, Кес ван Донген (две работы) — все картины, написанные до революции. Ни одного полотна, созданного после 1917 года, мне не попалось. В Царском Селе мы искали дачу Юсу­повой, но так и не нашли. Старушки показывали нам дорогу, но никто не мог сказать, какой именно особняк принадлежал княгине. Съездили в Павловск. Поразительно, что даже в такой глуши висят работы ван Гойена и других голландских мастеров. День стоял ясный, все белым-бело — красота. Вечером в “Балтийской” нас пригласила за свой столик молодежная компания. Двое приехали из Черновцов. Они подтвердили рассказы моего знакомого австралийца о том, что на улицах города зачастую слышен идиш. Один из них, врач, немного говорил по-немецки. За столиком также сидели юноша и девушка из Ленинграда — они отлично танцевали твист. “У нас здесь нет свободы”, — смиренно произнес молодой человек. Девушка из Черновцов спросила, легче ли жить на Западе. Я ответил, что уровень жизни на Западе несколько выше, и она печально вздохнула. На следующий день мы осмотрели Исаакиевский собор, куда вошли вместе с группой молодых солдат, слушавших экскурсию. Так мы узнали, что собор до революции был “центром монархической пропаганды”. Одновременно военным объясняли смысл настенной росписи: фактически они прослушали лекцию по священной истории. Попытка проникнуть в Юсуповский дворец оказалась менее успешной, чем у тебя: на входе нас развернули. Кстати, по словам водителя “Интуриста”, дворец напротив гостиницы “Балтийская” тоже принадлежал Юсу­­повым. Вечером самолет не вылетел, поскольку Москва была “закрыта”, так что мы вернулись в “Балтийскую” и смогли уехать только ранним утром. Поездка была превосходная, но слишком короткая: в Ленинграде столько всего интересного. Рад, что побывал там зимой.

3 января 1965 года, М. Бейлевелду

Сейчас в Москве довольно спокойно, что удивительно, ведь почти ежедневно происходит что-нибудь неожиданное. Новый год здесь заменил Рождество: в каждой семье ставят новогоднюю елку и обмениваются подарками, создавая тем самым ощущение праздника. Выходные провел на британской даче, в двухстах километрах от Москвы, с друзьями. Очень душевно. Днем ходили на лыжах по окрестностям — лесам и деревням. Вечером грелись у камина, играли в шахматы и бридж, танцевали, читали. Русские совсем иначе отмечают праздники. В следующий раз постараюсь встретить Новый год в русской компании: в ресторане, с танцами и разгульным весельем.

 

Москва, 10 января 1965 года

Сегодня утром было минус 27. Днем — 20–22 ниже нуля, и мы с Джо­ном Харви-Сэмюэлом решили покататься на лыжах. Тут мне пригодилась “бунда” — югославский ватник из овчины, а также длинные кальсоны и меховая шапка. Холодно не было, только нос щипало. Но я натянул на него повязку для ушей, и стало терпимо. Погода была ясная, светило тусклое солнышко. Джон знал одно холмистое место примерно в двадцати пяти километрах от Москвы, с отличными склонами и лесными массивами. Красота!

     С Диком Схейле и дочерьми бельгийского и норвежского пос­лов наведались в молодежное кафе. Пустили нас туда не сразу, пришлось уговаривать. Я сказал, что мне как жителю Москвы будет стыдно, если я не смогу продемонстрировать своим иностранным гостям прославленное русское гостеприимство. Этот довод оказался убедительным. В кафе нам пришлось подождать, пока молодежь начнет веселиться. Все чинно сидели за столиками, и даже когда мы вышли на танцплощадку, никто не последовал нашему примеру. Но спустя какое-то время публика раскачалась и, как всегда, зажигательно отплясывала твист. К закрытию, на сей раз в 23:00, праздник был в самом разгаре.

Москва, 14 января 1965 года, В. Х. де Бофорту

Ван де Хёйвел, корреспондент газеты “Het Parool”, со своей молодой женой завели кота. Его не выпускают из квартиры, но каждый раз, когда открывается входная дверь, он норовит сбежать. Хозяева же отработанным движением преграждают ему путь. Вернувшись как-то из Большого театра, они кота дома не обнаружили. До смерти перепуганный, он сидел на лестничной клетке. Очевидно, сотрудник органов госбезопасности, после того как кот выскользнул из квартиры, гонялся за ним по лестнице, пытаясь замести следы своего посещения.

     Живется здесь хорошо. Вчера с молодым советским интеллекту­а­лом и Диком Схейле сходили на фильм “Председатель”, пользующийся у советских зрителей колоссальным успехом. Как объяснил мой приятель, картина впечатляет прежде всего тем, что впервые правдиво и пронзительно рассказывает о послевоенной жизни русской деревни — разрухе, нищете и страданиях сельских жителей. Раньше на фильмы про колхозы вообще не ходили — при­ук­ра­шенная, “оптимистичная” сельская жизнь никого не интересует. Но здесь рыдает весь зал, и мой трезвомыслящий интеллектуал с его нордическим характером не стал исключением. Это драматическое кино с незамысловатыми художественными приемами и чрезмерно благополучным финалом: разоренный колхоз превращается в процветающий населенный пункт с клубами и почтой. Но вместе с тем оно прекрасно — балалайки, деревенские гулянья и безбрежная угрюмость русских просторов.

Москва, 18 января 1965 года

Неделя выдалась насыщенной: кино, театр, вечер поэзии. В воскресенье катался на лыжах. Наткнулся в лесу на трех мужиков, разводивших костер. “Заходи к нам на огонек!” Я был так ошарашен, что не принял их приглашения и проехал мимо. Через несколько сотен метров выехал на открытую местность с живописной деревушкой. По дороге обратно подвез на машине попутчика. “Не хотите ли сигарету или чего-нибудь выпить? — предложил он (у него была большая сумка). — Могу угостить колбасой”. Он непременно хотел отблагодарить меня за поездку. Хотя ему, собственно, нужно было проехать всего километр. Когда я отказался от его даров, он сказал: “Глядите, вон в том деревянном доме живет моя сестра. У нее всегда найдется комната. Приезжайте на день или на неделю, один или с подругой, вам будут рады. А вон там живет моя мать, у нее тоже можно остановиться. Скажете, что от Петра Ивановича Сазонова — меня здесь в деревне все знают”. На вопрос, где живет он сам, Петр Иванович указал на десятиэтажное здание вдалеке. У него четверо детей. “Значит, у вас, наверное, тесновато”, — предположил я. “Да, но кровать для вас непременно найдется. Крестьянский домишко вам, впрочем, больше понравится. Сазонов, запомнили?”. “Петр Иванович”, — подтвердил я. — “На день или на неделю”. На этом мы расстались.

     На поэтическом вечере выступали Рождественский и еще пятеро поэтов. Рождественский (после Евтушенко) — самый талантливый молодой поэт в стране. Публика была довольно вялая, учитывая все, что я слышал о подобных вечерах. Жидкие аплодисменты после каждого стихотворения.

Москва, 8 марта 1965 года

Две недели назад вернулся в Москву. На обеде у Стар Бюсманна общался с Подцеробом, генеральным секретарем Министерства иностранных дел. Мы говорили по-русски, хотя, по утверждению Стар Бюсманна, он прекрасно владеет французским. Опять-таки со слов Стар Бюсманна, Подцероб переводил переговоры Сталина с Де Голлем в самом начале войны, когда Де Голль приезжал в Москву. По окончании затяжных переговоров Сталин будто бы указал на Подцероба и произнес: “А его я отправлю в Сибирь — он теперь слишком много знает”. Сам Подцероб рассказал мне, что, когда немцы подошли к Москве, его вместе со всем министерством эвакуировали в Куйбышев. Однако после того как через двадцать дней сотрудники министерства вернулись обратно, сам он оставался в Куйбышеве еще несколько лет. Можно ли считать это ссылкой? Подцероб превозносил Сталина — такое здесь услышишь нечасто. По его мнению, Сталин был необычайно проницательным человеком, а его философские труды представляют огромную ценность: чтобы по-настоящему понять ленинизм, мне следовало бы прочитать собрание сочинений Сталина. Прощаясь, я протянул ему руку через порог. Он сказал, что прощаться через порог — плохая примета, поэтому, чтобы не испытывать судьбу, мы обменялись рукопожатием, когда оказались по одну сторону порога.

     В последнее время я много общаюсь с лейденским историком П. де Бюком, окончившим Лейденский университет на пять лет раньше меня. Уроженец Хардервейка, он работает научным сотрудником у профессора Лохера. В Москве изучает архивы, занимаясь исследованием экономических связей между Нидерландами и Рос­сией в период примерно с 1650 по 1735 год. Яркая эпоха в истории Нидерландов, когда голландские купцы в ходе своих авантюрных путешествий добирались аж до царского двора. Живет он в гостинице “Минск”, говорит по-русски лучше меня, на редкость приятный собеседник. Надеется, что ему продлят визу еще на несколько месяцев.

     Сегодня провел небольшую экскурсию по городу для стюардес­сы Аниты Пахуд де Мортань, с которой иногда сталкиваюсь на при­емах. Она прилетела в Москву по делам KLM.

     Позавчера меня показывали по советскому телевидению. Снимали подписание соглашения о сотрудничестве между Нидерландским реакторным центром, Бельгийским комиссариатом по атомной энергии и Госкоматомом в области использования атомной энергии в мирных целях. В течение десяти дней здесь находилась делегация из четырех человек. Я участвовал в переговорах, но не ездил в Ленинград и Тбилиси. Со стороны СССР соглашение подписывал Андраник Петросьянц, бойкий армянин.

Москва, 15 марта 1965 года

Я еще не рассказывал тебе о протестах против бомбардировок Вьетнама у американского посольства, вызвавших заметный резонанс в советско-китайских кругах. Потасовка была впечатляющая. Молодой человек азиатской наружности, забравшись на снегоуборочную машину, скандировал: “Американских агрессоров — долой!”, и толпа подхватывала: “Долой!” Когда на мгновение воцарилась тишина, стоявший рядом со мной русский лет двадцати пяти выкрикнул что есть мочи: “Замолчи, свинья!” Я счел это хорошим знаком. В целом зеваки наблюдали за происходящим скорее с любопытством, нежели сочувствием, как это обычно здесь и бывает во время беспорядков. Я стал свидетелем спора между азиатским студентом и майором милиции. Студент говорил убедительно: “Почему вы не разрешаете нам штурмовать посольство? Где ваш пролетарский интернационализм, о котором вы так много рассуждаете? Единственное, что мы можем сделать в знак протеста, — это напасть на американское посольство, а вы пытаетесь нам помешать”. Майор, загнанный в угол, сказал, что это все-таки советское здание, его нельзя трогать. На что студент возразил: “Это американская территория. Что такое горсть камешков по сравнению с бомбами, которые падают на головы вьетнамцев!” Майор, оказавшийся в затруднительном положении, заявил, что внутренняя часть здания и все, что находится внутри, действительно американское, но фасад — советский, все здания на территории Советского Союза принадлежат СССР. Эта несколько шаткая логика была тут же оспорена студентом, потребовавшим пустить их внутрь. В этот момент в спор вмешалась женщина, воскликнувшая: “Хотите драться, деритесь во Вьетнаме, а не в Москве!” Ее поддержал стоявший рядом мужчина, и тогда азиатского студента увели товарищи, так как демонстрация подходила к концу. Впрочем, ты наверняка читала в прессе, что в посольстве были выбиты окна, а в ходе столкновений студентов с советской милицией пострадали 30 милиционеров (четверо получили тяжелые ранения). Теперь, после того как китайцы искусственно раздули эту историю, китайско-советские противоречия вновь обострились.

     Выходные я провел на базе отдыха УпДК [4] на Волге в компании с Ноэлем Маршаллом, Эндрю Вудом и Кэролайн Кеннеди из британского посольства, Симоной Кулс из бельгийского и Энн Хигги из австралийского. Погода стояла великолепная, мы катались на лыжах по замерзшей Волге и живописным деревушкам на берегу. Сделал несколько отличных снимков сельской жизни: к примеру, запряженных лошадьми саней у церкви.

Москва, 17 марта 1965 года, М. Бейлевелду

После активного зимнего отдыха, полного физических радостей и, как следствие, интеллектуального расслабления, я возвращался в Москву поездом. Из-за проблем с пересадками провел сутки в Варшаве. Удивительно было видеть в социалистической стране монахинь на улицах, действующие монастыри и битком набитые молодежью новые церкви. Вероятно, таким способом люди выражают недовольство режимом. Поездка на поезде Варшава—Москва была восхитительной: в просторном спальном купе я наслаждался чтением “Войны и мира”.

     В СССР у меня много работы и мало любви. Недавно здесь находилась нидерландско-бельгийская делегация с целью подписания соглашения о сотрудничестве в области атомной энергетики с Советским Союзом. Было интересно. Благодаря знанию русского языка я участвовал в переговорах по доработке соглашения. Было ощущение, что я приношу какую-то пользу, когда удавалось выявлять юридические неточности, предлагать улучшения и видеть, что они принимаются. Мелочи, конечно, но все равно было приятно.

Москва, 22 марта 1965 года

Вчера с де Бюком ходили на спектакль “Я вижу солнце” в МХАТе. В кульминационный момент пьесы, когда слепая девушка говорит, что врачи в Батуми отказались делать ей операцию и велели вернуться через год, зрительница за нами хмыкнула: “Очередь”.

Москва, 29 марта 1965 года

Недавно вместе со Стар Бюсманнами и госпожой Рёэлл (сестрой госпожи Стар Бюсманн) осматривали Кремлевский дворец, царские покои и прочие помещения. Самые древние залы поистине великолепны: низкие, ярко расписанные, насыщенные деталями своды, как в “Борисе Годунове” или в фильме Эйзенштейна “Иван Грозный”. Императорские покои, так называемая Собственная половина, лишены вычурности и могли бы вписаться в интерьер любого голландского дворца. Зато Владимирский зал заставил меня задуматься: какими именно орденами старой России был награжден мой прадед? Ты не могла бы выяснить? [5]

     В воскресенье с группой из 25 человек побывал на американской даче в Тарасовке, в двадцати пяти километрах к северо-востоку от Москвы. Там мы посетили вечернее богослужение в церкви. Я ожидал, что в сельской местности церковные приходы будут более разнообразны по возрасту и полу, чем в Москве. Ничего подобного — одни старушки, иногда совсем древние, и два-три любопытcтвующих молодых человека. Изумительный мужской хор и седовласый священник с благородным лицом.

     На неделе общался с Рёмелингом, сотрудником компании “Staats­mijnen”. Он полгода прожил в Северодонецке, пока строилась карбамидная фабрика. Говорили о безрадостной атмосфере в тех местах. Он рассказывал, что ради контактов (платонических и не очень) с западными людьми, ради капли дружелюбного, человеческого отношения, многие — в первую очередь женщины — готовы пожертвовать работой и свободой. Одну женщину, дружившую с голландцем, задержали и допрашивали в течение шести часов. Потом отпустили. Она не делилась подробностями, просто ска­зала: “Вы, западные люди, не представляете себе, что с тобой вытворяют на допросе в СССР”. Но ей было все равно.

     Атмосфера в тех краях действительно тягостная. Рёмелинг объяснял это теософски: там, мол, еще слишком много неупокоенных, привязанных к земле душ солдат, погибших на войне. В Германии, видимо, их уже нет.

Москва, 4 апреля 1965 года

В Страстную пятницу летим с Йонгеянсом в Тбилиси. В воскресенье вечером в половине шестого поездом из Тбилиси в Ереван, через Ленинакан, вдоль турецкой границы с колючей проволокой, что должно быть чрезвычайно интересно. В понедельник будем в Ереване, но, к сожалению, уже около четырех дня вылетаем обратно в Москву. Думаю, путешествие того стоит.

     В Москве ничего выдающегося не происходило. В субботу вечером с Питом де Бюком отправились в баптистскую церковь. По сведениям из справочника Нагеля, там должно было проходить богослужение, но эта информация оказалась неверной. Церковь скрыта от глаз в Малом Вузовском переулке. В обычном жилом доме, при виде которого ни за что не догадаешься о наличии церкви внутри. В коридоре встретили женщину.

     — Здесь есть церковь?

     — Да, по коридору и направо.

     Пошли в указанном направлении и вдруг очутились в огромной церкви с высокими потолками, рассчитанной человек на семь­сот. Строгие скамьи, почти как в голландских соборах, а в кон­це зала — алтарь и кафедра. Над ними витраж с надписью “Бог есть любовь”. Мы поинтересовались, когда проходят службы — четыре раза в неделю. Непременно вернемся сюда на богослужение.

Москва, 13 апреля 1965 года

На прошлой неделе Стар Бюсманн устраивал ужин в честь своих гостей: дочери Тани Трауттмансдорфф и ее друзей — герцога и герцогини Ратибор. Последние путешествуют с австрийским паспортом под фамилией Меттерних-Сандор. Почему? — Посол подробно мне все объяснил. Мать Ратибора принадлежит к роду Уттинген, а бабушка носила фамилию Меттерних-Сандор. Незамужняя сест­ра бабушки усыновила своего маленького племянника — ради со­хра­нения фамилии и упрощения вопросов наследства. Герцог владеет теперь несколькими замками — настоящий Gutsbesitzer (помещик). Ему около сорока, красавице-герцогине — чуть за двадцать. Оба необычайно приятные, искренне интересуются жизнью в СССР.

     На ужине присутствовал композитор Арам Хачатурян, красивый жизнерадостный армянин, общение с которым поручили мне, поскольку немецкого он почти не знает. Его жена, композитор Нина Макарова, говорит по-французски. Хачатурян рас­сказывал о своих встречах с великими художниками и музыкан­тами. Красочные, но бессмысленные истории. О своем визите в Нидерланды в прошлом году он отзывался восторженно. Газетные критики, по его мнению, не понимают своей задачи: вместо того чтобы дать читателю представление о ходе концерта, а затем, если потребуется, пояснить, почему им самим концерт не понравился, они ограничивались последним. Таким образом, читатель вообще не узнал, что Хачатурян имел у публики бешеный успех и что его несколько раз вызывали на бис. На вопрос о Гершвине он сказал, что поражен демократическим духом его произведений. Позже он снова упомянул демократическую музыку, под которой, как выяснилось, подразумевал ту, что понятна народу. Хачатурян воодушевленно рассказывал о своей аудиенции у Папы Иоанна XXIII, назвав его “мудрым, интеллигентным человеком”. Во время аудиенции ему позволили отвечать исключительно на вопросы о встречах с мировыми знаменитостями: Хемингуэем, Сибелиусом, Горьким и Ро­ме­ном Ролланом. Он посоветовал мне навестить Католикоса всех ар­мян и передать ему привет от Арама.

     Сходили с де Бюком на богослужение в баптистскую церковь. Над дверью жилого дома обнаружили-таки табличку с надписью о том, что внутри располагается баптистская община. Служба была впечатляющей. В церкви собралось около тысячи человек, проходы и балконы — все забито до отказа. Теснота. Преимущественно женщины, мужчин — человек двести. Около трети прихожан — в возрасте от 20 до 40 лет, остальные — старше. Один-единственный солдат. Мы как гости сидели на первом ряду балкона и обозревали происходящее сверху. Несколько человек в течение четверти часа произносили проповеди, чередовавшиеся с пением большого смешанного хора или всей общины. Некоторые протестантские песнопения были нам знакомы, только здесь их исполняли гораздо красивее, чем у нас, и во весь голос — никакого бормотания. Многоголосные гимны поражали воображение. Разумеется, в проповедях не критиковали режим. Но они вообще не касались государственной идеологии. В одной проповеди говорилось о том, что мы должны забывать: забывать наши добрые дела, чтобы не возгордиться, забывать ошибки, которые будут нам прощены. Это совсем не похоже на лозунги, ежегодно провозглашаемые в день победы над фашизмом и не только тогда: “не забудем, не простим”. В конце богослужения — молитва. Несколько мужчин молились вслух, постоянно повторяя: “Господи, благодарим Тебя за это, Господи, благодарим Тебя за то”. Время от времени по церкви прокатывалась волна одобрения — например, на словах “благодарим Тебя за то, что можем петь”. Молитву многие переживали так сильно, что плакали и вытирали слезы. По ходу службы передавали записки, которые потом зачитывали. Как правило, в них содержались приветствия, например от баптистов из Ташкента, а также просьбы помолиться за того или иного человека.

Продолжение — в следующем номере.

[1] Если не указано иное, письма адресуются матери автора, Эвелин Виктории Так ван Портфлит. (Прим. ред.)

[2] Гневашев в итоге появился, но его назначение было привязано к сроку полномочий посла. Не знаю, уехал ли он после окончания службы Тугаринова, — меня бы не удивило, если б остался. (Прим. авт.)

[3] Столкновения были вызваны американо-бельгийско-британской интервенцией в Конго, где противники режима Чомбе удерживали белых заложников.

[4] УпДК — Главное управление по обслуживанию дипломатического корпуса при МИД СССР. Все, что требовалось дипломатам — домашняя прислуга, жилье, билеты в театр и прочее, — оформлялось через эту организацию. Ей принадлежал и комплекс дач, расположенный на слиянии рек Волги и Шоши, в 117 км от Москвы по Ленинградскому шоссе. Живописное место для отдыха дипломатов, где можно было кататься на лыжах, купаться, гулять, охотиться на уток. (Прим. авт.)

[5] Он был командором ордена Святого Станислава, который часто вручали ино­стран­цам. (Прим. авт.)