ИЛИ НАОБОРОТ

Сны, поросшие сорной травой, —

Как дворы при домах, из которых сбежали жильцы.

Или наоборот,

Или это дворы — будто сны?

И кивает фонарь головой,

И летят никуда облака золотистой пыльцы.

Воробьиный веселый народ

Обживает кусты бузины.

Наша гибель, дружок, из молчания нашего соткана.

Я же — вой.

Я живой,

Но мой голос погиб на войне.

Темнота ненаглядная смотрит в меня сквозь разбитые окна.

Я закрою глаза. Темнота отразится во мне.

Потому что они не обучены вовсе кончаться —

Сны, поросшие сорной травой.

В дом без крыши и без домочадца

Ночь приходит, и воздух теперь будто лед,

Лед горячий, податливый, черный,

И смерть выдыхает — опять недолет.

Или наоборот —

Это я был убит, и остался мой голос никчемный?

И ЕЩЕ

И еще — чередой чужие квартиры, тени старух,

Которые умерли в них, не дождавшись приезда “скорой”,

И ночь за окном, будто тысячеглазая птица Рух,

И с нею сны — чужие тоже — рычащей сворой.

И еще, наверное, хрипы ничьи в телефонной трубке.

(Тот, кто слышал их, начинает думать, что мир сломался.)

И еще — в шкафах по углам тараканьи трупики,

Хрусткий хитин, скафандры пришельцев с Марса.

Время чужое стыло в часах настенных.

Стрелки осыпались с белого циферблата.

И хотя я был тоже пришельцем в этих вселенных,

Тени старух привечали меня как брата.

Они что-то шептали, но я не знал языка их,

Я понять пытался, способен ли я отразиться в их

Глазах, голубых когда-то, зеленых, может быть, карих,

Но теперь — прозрачных, теперь уже не живых.

Я гадал про их разлуки, про их любови,

В этих их вселенных пыли, вселенных моли

Мне хватало боли, я не боялся боли:

Темнота мое море, я погружался в море.

Страх давил на плечи, но я все равно плыл через

Это море, чтобы волною стать среди волн.

Ведь сказали однажды тому, кто уже исчез:

Лазарь! Гряди вон.

ПОСВЯЩЕНИЕ ПЬЕТРО ЛОНГИ

Когда уползают с последнего ряда уставшие целоваться

Парочки, потому что закончились все сеансы,

И становится черным экран, будто ночь или будто вакса,

В креслах из ничего возникают венецианцы:

Только масок мертвая белизна

И ни лиц, ни глаз, ни добра, ни зла,

Накрывает сонный город волна,

Ниоткуда волна пришла.

Только кружев белая пена,

Или это душа вскипела,

Ничего, успокоится постепенно,

Что еще ей делать без тела?

Стилета точеная рукоять,

Из-под треуголки завиток локона.

Когда рыбы говорят, их трудно понять,

Но сейчас они молча пялятся в окна.

Рыбы ни с кем никогда не спорят,

Пуха лебяжьего мягче ил.

Мы говорим — “город”.

Подразумеваем — “был”.

Утром уходит вода, зарастает домами дно,

Новых людей достают из коробок торговцы, сдирают ценники,

Люди идут на работу, потом в кино, —

То ли утопленники, то ли пленники.

СЛОВА ПТИЦЕЛОВА

Задремала птица-тоска в гнезде,

Глад ей снится, и мор, и трус.

Погода располагает к беде.

У любви, любимая, горький вкус.

Потому на родине или возле

(Это если метаться от рубежа к рубежу)

Нас убьют, любимая, после

Я стихи об этом сложу.

Или, раз уж я птицелов,

Уважу птицу-тоску:

Я из шелковых слов

Наряд для тоски сотку.

Помню, в первый раз умирал,

Думал мир увидеть иной,

Да не вышло — душу камень-Урал

Перегородил стеной.

По эту сторону ты и дом,

Зато пустота — по ту.

И глаза мои затянуло льдом,

И выбрал я пустоту.

Был я там не первым и не вторым,

Жил в шкафу — тряпье, нафталин,

Ни морей тебе, ни гор, ни долин,

Так давай, любимая, повторим,

Что станем врать родным

Про то, как нас на родине или около

За попытку пробраться в нарисованный лес,

Про то, как под ребрами сердце екало,

Когда я догадался, что не воскрес,

Про птицу-тоску, про ее наряд,

Про лед в проталинах глаз —

И так четыреста раз подряд

И еще четыреста раз.

Говорили мне: у птицы-тоски

Есть железные коготки,

Хочешь, хлебом ее корми,

А хочешь — ядом ее трави,

Все одно — коготки в крови,

Всегда коготки в крови.

НАПРИМЕР

Например, эта рыба, и вся ее чешуя,

Собранная, будто доспехи, из меньших рыб,

То есть чешуйка каждая тоже рыба, и вся ее чешуя…

Так не бывает, и раз это вижу я,

То нельзя исключать, что я, возможно, погиб.

Или — тоже похоже на правду — пришел в кино.

Мертвецов пускают в кино, когда они в отпуске.

Добела подземное небо раскалено.

На билете вместо печати копыта оттиски.

Пляшут пылинки в луче проектора.

Небо подземное раскалено добела.

И кино про меня, но я знать не хочу ничего про этого

Человека, который я, про его дела.

Жизнь чужая — тоска, своя — тем паче тоска.

Ну, спускался в метро, поднимался в город, скакал по лужам.

Перебрать разве то, что он прятал, что в карманах таскал.

Предположим:

Например, это время, когда вечера переходят на шепот, чтобы

Пешеход случайный их подслушать не смог.

Например, река. За рекой растут небоскребы,

Будто ряд поставленных набок бетонных строк.

Обитатели самого верхнего этажа

Облака привыкли видеть с изнанки,

Там, наверное, вход на небо. Они, наверное, сторожа.

Подают, наверное, знаки, но как прочитать их знаки.

Например, перрон, на часах всегда без пяти.

Дева невидимая прозревает грядущее,

Сообщает, когда уйдет твой поезд, куда, с какого пути.

Например, фонари. Купе. Непременно душное.

Фонари за поездом будут гнаться,

А потом отстанут, станет черным-черно.

Ночь — она как шахта, и не разобраться без рудознатца,

Я погиб или просто пошел в кино.

Я, НАВЕРНОЕ, ТОЖЕ

Небо ранено.

Эти дома возле леса бесстыдного, голого, —

Как острова.

То есть это окраина.

Бьются слова о слова.

И сегодня слова цвета олова —

Или алого?

Ветер воет так, будто он

И не ветер вовсе, а целое воинство Велиалово.

Будто имя ему — Легион.

Город страх обуял,

Город стонет в похмельном жару

Под горой одеял.

Город шепчет: “Я тоже умру”.

(Я, наверное, тоже умру.)

И еще этот месяц, кривой, кочевой,

Будто меч степняка.

Полоса окровавленной стали в руке у монгола.

А ветер все тянет и тянет свой вой.

И слова раздирают мне горло.

Скорее всего, я живой,

Но и это не наверняка.

Предадут фонари

(Глаз честнее не видел я даже у самых прожженных ворюг).

Город стонет и сердце стремится навстречу стону.

Не молчи, говори, говори.

Непроглядное время стеною вокруг,

Но по ту его сторону —

То ли ели пушистые в ряд,

То ли мертвых солдат хоровод,

То ли наоборот —

Кукла польку веселую пляшет с медведем плюшевым.

И прозрачным становится взгляд,

И прозрачным становится лед,

Ветер, может, и воет, да мы его больше не слушаем.

Белый снег заметает красную зону RU.

Двери настежь, слепая хозяйка

Гостей дорогих приглашает к столу.

Ангел сахарный с елки мне шепчет: “Я тоже умру”.

(Я, наверное, тоже умру.)

Мчит на праздничный бал пассажир автозака.

И вместо решетки — морозный узор по стеклу.

Где мне место на этом пиру?

Ведь свобода и есть слепота.

Нищий звездную мелочь сжимает в горсти.

И ликует свобода, глаза бесполезные с лиц у прохожих стирая.

Бельма, белые пятна, пустые места,

Ты прости —

Я другого не выдумал рая.

Январь–июнь 2025 г.