А они все сдохнут до смерти

На скорости 120 км/час на сигарету уходит три с лишним километра. Пошла вторая пачка. При таком раскладе, если посчитать, почти полтора блока непрерывного курения при непрерывной езде. А непрерывной не выйдет, надо же останавливаться поесть и попи´сать. Да и на границе неизвестно сколько простоишь. Взять себя в руки и делать перерывы подольше, а то никаких запасов не хватит. Не говоря уж о том, что во рту и так помойка.

     Собирались мы впопыхах. Слухи-то ходили, что призывать станут всех собак, но я до последнего не верила. Мой Перчик не подходил по породе, смешно и представить, да и не тренирован он был, ни на какую подготовку никогда не ходил. Он и лапу через раз подает, по настроению. А тут — бац, и повестка. “На основании законов «Об ответственном обращении с животными» и «О воинской обязанности и военной службе» предлагаю вам вместе с зарегистрированной на ваше имя собакой Перчик явиться в военный комиссариат при городской ветеринарной клинике № 17”.

     Отчего-то особенно поразило, что они даже не удосужились про­склонять Перчиково имя: “с собакой Перчик”, а не “с собакой Перчиком”.

     Вызвали на завтрашнее утро, так что времени на раздумья особо не оставалось. Пакет собачьей еды, пара мисок, какие-то мои вещи, компьютер, зарядки, документы. Когда я искала собачий пас­порт, мне попалась папочка с нашей семейной родословной. И я ее подложила к документам.

В 198-каком-то году к нам домой пришел некий человек, который собирался писать книгу о нашей семье. Папины предки были известной харьковской династией, они и заводы там заводили, и синагогой управляли, и бедным евреям помогали, и еще много чего делали. В общем, небесполезная была для Харькова семья. К скольки-то-летию харьковского мыловаренного завода, основанного одним из предков, этот человек и собирался писать свою книгу. И вот он с папой поговорил, а уходя, оставил ему копию своих записей о папиных предках. Книгу он так и не написал, во всяком случае, о ней ничего не известно, а листочки валялись у нас на антресолях много лет безо всякого толка: никто в то время предками не интересовался. В конце моей школы мама затеяла антресоли разбирать, рукописные эти, уже совсем хрупкие листочки попались мне на глаза, и я их зачем-то перепечатала на пишущей машинке. Потом они много лет где-то пылились — и вот при сборах не­ожи­данно обнаружились.

     Женщину, которая ведет телеграмм-канал о происходящем в Из­ра­и­ле, зовут Хая Двора. Она израильтянка из Питера. Сейчас ее больше волнует, какие страны пускают на свою территорию бегущих от военного призыва с израильскими паспортами. Должны все, но в нынешней ситуации законы не работают, и никто больше никому ничего не должен.

     У Перчика паспорт хоть и международный, но выдан в России, а не в Израиле. Он и не был там никогда. Пустят ли? И что делать, если не пустят?

Мою прапрабабку из Харькова тоже звали Хаей: Хая Бася она была. Но семейная легенда существует не про нее, а про какую-то другую харьковскую прапрабабку. Кажется, она как раз была Двора, но тут уж боюсь соврать. По легенде, эта предположительно Двора умерла в возрасте восьмидесяти семи лет от удара сапогом в живот. Дело было в войну — в ту еще войну, в сорок втором году, в оккупированном Харькове. Немцы зашли в дом и стали что-то требовать, ей это не понравилось, она схватила ухват (какой ухват? откуда?) и замахнулась им, чтобы огреть одного по голове, но он оказался шустрее. У той прапрабабки было двадцать семь человек детей (кому ни рассказывай, все выпучивают глаза, так что я уже автоматически добавляю: девять раз по двойне, девять раз просто так. Хотя не то чтобы это сильно меняло ситуацию), к тому времени сколько-то уже внуков и правнуков. Но Дробицкий Яр, Бабий Яр, то-се — осталось совсем немного.

     Перчик лежит себе тихо, даже не поскуливает, мордой от меня. Скосит только иногда глаз проверить, в порядке ли я и все ли идет по плану. Мне бы его умение расслабляться. Хотя он не всегда такой расслабленный, иногда и вовсе чистый псих. Особенно когда надолго уходишь, а он остается, или если на улице кто-то в форме встретится, все равно в какой. Людей в форме он очень не любит. Ничего они ему никогда не делали, а вот он отчего-то боится их и от этого хорохорится, лает, даже визжит.

     Когда он появился у нас дома, двухмесячным щенком, мой приятель сказал: зря кобеля завела, хлопот не оберешься. Я не поняла, какие такие особенные хлопоты именно с кобелем. Наоборот, казалось бы, в подоле уж точно не принесет, можно не волноваться. “Да ладно, щенки, — отмахнулся приятель. — Делов-то: не пристроишь, так утопишь. Бывают проблемы и покруче”. Я с ним разругалась тогда. Эта фраза про “утопишь” оказалась несовместимой с приятельскими отношениями.

Деда посадили в тридцать седьмом, а утопили уже в лагере, на на­битой заключенными барже, в том же сорок втором году, что и харьковскую Двору прикончили. Никто б и не узнал, да один из заключенных спасся и после войны пришел к бабушке рассказать об этом: ему как раз дед помог прыгнуть в воду, а сам не смог.

     Когда Перчику исполнился год, он убежал. Я с ним всегда без поводка гуляла, он был добродушнейший пес, далеко не уходил и вообще слушался. А тут я что-то отвлеклась: мне позвонили по работе, и я сосредоточенно разговаривала минут десять. Оглянулась: нету собаки! Кричала, кричала, звала — без толку. Целый час пробегала по округе, а потом — что делать-то — вернулась домой. Написала объявление о пропаже, присобачила Перчикову фотографию, распечатала во множестве экземпляров, вооружилась клеем и кнопками и собралась идти развешивать. Выхожу из дома, а он под дверью стоит, ждет, пока кто-то откроет. Морда и ухо в крови, сам грязный, как черт, какие-то репьи в шерсти и пахнет ужасно. “Ну, — говорю, — заходи, рассказывай, где был”. Он как-то всхлипнул, протиснулся в дверь и попытался на ступеньку забраться — у нас к лифту лестница вверх идет. А взобраться не может. Смотрю, а у него левая передняя лапа как-то странно изогнута, как будто вбок ее провернули. Ну, я его на руки взяла, принесла домой, кровь и грязь смыла, репьи вытащила и собралась в ветеринарку. Нашла, где ближайшая круглосуточная и с рентгеном, позвонила удостоверилась, и мы поехали. Закрытый перелом со смещением — гипс, таблетки, все дела. Полгода гулять водила на полотенце: под брюхом чтоб поддерживало, на ногу-то он встать не мог. С тех пор он немного хромает, а я на прогулках больше не отвлекаюсь.

Папа вернулся в конце сорок третьего, без ноги, но живой. А вот близнец его Гринька воевал почти до сорок седьмого, в Манч­жу­рии уж потом. Впрочем, он и начал позже: им обоим в июне сорок первого не было еще и шестнадцати, но папа подделал в паспорте дату рождения и ушел сначала в летное училище, потом на фронт, а Гринька стал на год младше своего близнеца. Зато ног у него осталось на одну больше.

     “Защита своего дома — священный долг ваших четвероногих питомцев!” — было написано крупным шрифтом на плакате. Внизу плаката фломастером кто-то неровно приписал: “Какого дома? На наш никто не покушается”. Надпись была смазана, как будто ее пытались стереть пальцем.

     Такие плакаты появились где-то с месяц назад, за одну ночь, на дверях всех подъездов города. Ниже шел текст, который я не запомнила дословно. Про дом в опасности, про мобилизацию животных как временную меру, про адаптационно-тренировочный курс и строгие правила отбора собак для боевых действий, в не­укос­нительном соблюдении которых нельзя сомневаться. Про ки­ло­граммы бесплатного корма, который будут выдавать по воз­вра­ще­нии. Хозяевам, препятствующим выполнению собачьего долга, грозили штрафами и сокращением зарплаты на рабочих местах вплоть до увольнения, отключением водоснабжения и еще какой-то хренью, о которой было туманно сказано “и иные меры в зависимости от личных обстоятельств и текущей ситуации”.

     — Так скоро и до мышей доберутся, — сказал мне в лифте сосед с верхнего этажа.

     Симпатичный такой дед, мне всегда нравился, хотя я даже не знала, как его зовут. У них с женой тоже когда-то собачка была, шпиц, Эльза. Но умерла давно.

     — А мыши-то при чем? — автоматически удивилась я.

     — Мыши кабели важные будут грызть, — объяснил он. — Если больше жрать будет нечего. А вообще вы спрашиваете, как в старом анекдоте: а велосипедистов за что?

“Временная мобилизация распространяется на следующие породы собак”, — гласили развешанные объявления. Далее шел список пород. “Возраст: от полутора до восьми лет”. По возрасту Перчик годился, а по породе — нет. И я как-то расслабилась.

     Некоторые владельцы питбулей и прочих стаффордширов сами повели их на сборные ветпункты. Эти ладно, они собаки бойцовые, пусть их. Хотя всякую тварь жалко. Да и погрызут они там непонятно кого непонятно за что.

     Но и с любыми собаками без поводка гулять стало опасно: пропадали с концами. Впрочем, и поводок, как оказалось, ничего не гарантировал. У старушки из соседнего дома, которая трижды в день гуляла в нашем общем дворе со своей крошечной болонкой, двое мужиков в неясном обмундировании вырвали поводок и, сунув ей в руки какую-то мятую бумажку с печатью, схватили псинку за шкирку, уселись вместе с ней в машину и умчались неизвестно куда. Ну, старушке сразу стало плохо с сердцем, скорая, больница… Мне вечером об этом рассказали на собачьей площадке. Там все обменивались новостями, отчего-то глядя в землю и понизив голос. Господи, кому нужна болонка, много она навоюет?

     Ходили слухи, что отбирают собак и у слепых, иногда прямо посередь бела дня на улице. Но это категорически отрицалось во всех официальных выступлениях. Сама я не видела, врать не буду.

     Я стала выходить с Перчиком гулять один раз, в середине ночи. На всякий случай.

     Позвонила заводчица Клавдия, у которой я его когда-то купила. Спрашивала, что я собираюсь делать. Она готова взять Перчика к себе, у нее дом в деревне с большим подполом, там не найдут. Она всех своих обзванивает, четырех собак уже спрятала. Я отказалась. По их правилам Перчикова порода мобилизации не подлежит, зачем нам сразу расставаться? Старушкину болонку я как-то вытеснила из памяти. “Они мне все как родня, я их не сдам, пусть хоть режут”, — сказала Клавдия. — “Звони, как опомнишься, не опоздай только”. И отключилась.

Про ту харьковскую родню, кстати, смешно. Мы ее толком и не знали — так, семейные легенды и какие-то имена в редких бабушкиных рассказах. А когда я тому давно поступила в университет на структурную лингвистику, ко мне первого сентяб­ря подошла такая же свежепоступившая девочка. “Мне, — говорит, — мой папа, как увидел в списке твою фамилию, велел спросить, у тебя отец кто: Миша или Гриша?” Оказалась моей многоюродной сестрой по Хае Басе. Нас всего-то на том отделении было двадцать пять человек со всей страны, а вот поди ж ты. Тесный у нас город, крутимся в одних местах. Сейчас, впрочем, попросторней стал, всех разметало в момент. Все люди, у всех собаки.

     Такой дождь, что дворники не справляются. Окно пришлось закрыть, а курить в машине при закрытом окне противно. Ну, вынужденный перерыв — это даже хорошо.

     Перчик заснул, во сне поскуливает тихонько. Что там ему снится? Мне вот совсем сны сниться перестали. Да и не засыпается до утра, думаешь не пойми о чем, одни и те же мысли прокручиваются в голове, как спагетти на вилке: только намотаешь, как клубок разваливается и шмякается в тарелку, начинай сначала.

     С ветсборных пунктов начали доходить вести. Расплывчатые, разрозненные — сами ж псы домой не позвонят, не напишут, а смотрителей подбирают, видно, не болтливых. Но что-то становилось известно. Дрессировщиков почти нет, никто собак ничему не учит. Мисок не хватает, воду дают, но мало, собакам помельче ничего не достается: большие их к мискам не подпускают. Корма тоже недостаточно; говорят, собаки по природе охотники, пусть сами себе еду добывают. А где ее добывать, даже и охотникам? Ни одна дура-птица или кошка бездомная к ним за забор не полезет. Вот они и начинают грызть друг друга, тем более что в вольеры их на ночь битком набивают. В общем, совершенный ад. По интернету ходили страшные видео: и с ветсборных пунктов, и из зоны боев. Разумеется, все это официально категорически отрицалось. Тех, кто распространял слухи, объявляли врагами отечества, дискредитирующими власть, и ненавистниками животных, порочащими их честь и достоинство. Кого могли отыскать, сажали в тюрьму, а там делали какие-то уколы, от которых вылезали волосы, отнимались руки и пропадал голос.

Тетя Нора, Элеонора Станиславовна, красавица была до самой своей смерти уже в старости. В восемнадцать лет она оказалась в женском концлагере Равенсбрюк, откуда их каждое утро гоняли за несколько километров работать на заводе Siemens, пока Siemens из соображений эффективности не построил на территории завода собственный маленький концлагерь, несколько бараков, для заключенных женщин. Когда начались бомбежки, Нору вместе со всеми остальными вернули в Равенсбрюк. Siemens же свои бараки разрушил: теперь они могли только навредить его деловой репутации.

     Ассоциация служебного, охотничьего и любительского собако­вод­ст­ва заявила официальный протест. Опубликовала его у себя на сайте. Мол, происходящее нарушает федеральный закон об ответ­ственном обращении с животными, по которому нельзя ни от­прав­лять собак на смерть, ни натравливать на кого бы то ни было. И бездомных собак нельзя никуда забирать, по закону для них может действовать только программа “отлов — стерилизация — вакцинация — возврат в прежнее место обитания”, причем ловить их можно только под видеозапись, чтоб никакой жестокости. Наказание при этом предусмотрено не только за гибель или увечье собаки, но и за действия, причинившие ей боль и страдание. А на самом деле что происходит? По всей стране уже под полмиллиона собак канули в неизвестность, и никому за это ничего не было. Ассоциация требует соблюдения закона, информирования общественности и наказания виновных! Ну, толку, конечно, чуть. Разве что в самой Ассоциации президент сменился, прежний как-то вдруг сильно заболел и неожиданно умер, хоть и был нестарый. Новый тут же извинился в телевизоре за распространение непроверенной и очевидно ложной информации.

     Я читала все это на разных новостных каналах до тех пор, пока меня не начинало тошнить. Перчик как будто чувствовал мое настроение, стал нервным, вздрагивал от звонков и громких звуков, плохо ел. Даже пару раз напи´сал в ванной на коврик, чего с полугода ни разу не делал. Я перестала выгонять его из постели ночью. Он часто пытался вскарабкаться на одеяло, когда думал, что я уже сплю, но это ему никогда раньше с рук не сходило. А теперь он даже не ждал, пока я засну, а сразу, как я ложилась, подлезал под бочок. Обнимешь его, и вроде полегче.

     Конечно, я думала, что надо, наверно, бежать. Но вяло думала, не конкретно. Никого у меня в других странах нет, денег тоже нет — так, от зарплаты до зарплаты. Куда было бежать-то, на что там жить, да и где?

     — Поменяй ему имя в паспорте, — посоветовал мне один приятель. — И все дела! Придут за Перчиком, а у тебя только Пупырчик.

     Совет был смешной. Хотя приятель исходил из того, что еще дей­ствуют какие-то законы, и можно их обойти. Очень трудно при­выкать к тому, что правил больше нет.

Менять имена — старая проверенная выдумка.

Еврейским детям меняли имена, если они так тяжело боле­ли, что были на грани смерти. Смена имени была призвана обмануть смерть: она пришла за Мойшей, а вместо него — Изя. Считалось, что, не найдя положенного ей Мойшу, смерть от­ступит.

Моя бабушка поменяла имя и из Сарры Менделевны стала Софь­ей Марковной. Я только уже взрослой, разбирая документы, узнала, что ее изначально звали иначе. Когда она это сделала, зачем? Тоже попытка обмануть судьбу? Многие тогда меняли имена. Мало кому помогло.

     Вдруг объявилась подруга Нинка, которая уже лет десять жила в дру­гом городе. Полгода назад она развелась с мужем, первые пару месяцев после этого мы с ней перезванивались, а потом как-то перестали.

     Нинка была практически в истерике. После развода с ней осталась десятилетняя дворняга по кличке Дурик. Уже немолодая совсем, так что даже неважно, какой породы: этот возраст под мобилизацию не подпадал. В перечне-то пород, подлежащих мобилизации, про дворняг было написано туманно: “беспородные в зависимости от экстерьера”. Какой простор для маневра тем, кому положено по головам отчитываться! Но помимо возраста успокаивало и то, что экстерьером Дурик явно не вышел. Или, наоборот, вышел, это как посмотреть. Кто-то из его предков наверняка был таксой, потому что он значительно длиннее, чем выше, и уши у него висят шелковыми тряпочками. Но в родне затесался и кто-то высокорослый: Дурик намного крупнее таксы, хотя ножки все равно коротенькие и кривые. Еще он все время улыбается. Именно улыбается: рот до ушей, глазки умильные. Старушки на улице от него всегда были без ума, старались успеть ему что-то вкусное в рот сунуть, Нинка умучалась отслеживать: Дурик довольно толстый, и дополнительное вредное питание ему было точно ни к чему.

     После Нинкиного развода Дурик, видно, начал бояться, что как хозяин неожиданно пропал из его жизни, так и хозяйка, однажды уйдя из дома, может не вернуться. Поэтому, как только Нинка выходила за дверь: шла на работу, в магазин, по делам каким-то, — он начинал отчаянно лаять и даже подвывать. Ничто его не разубеждало: в этот раз она вернулась, но это же не значит, что и в следующий будет так же. Хозяин вот тоже все время возвращался, а потом перестал. И, наверно, соседям это надоело, потому что кто-то стукнул в ветвоенкомат. Пришли трое.

     — Сдуру открыла дверь, понимаешь, сдуру! — рыдала Нинка в трубку. — Думала, это слесарь: у меня кран уже месяц течет, вызвала, наконец. Лучше б все текло! А они сразу — бум! — один повестку мне в руки сунул, а остальные обошли меня с двух сторон и сразу к Дурику. Набросили на него мешок, подняли — и на выход. Я попыталась их за руки схватить, но этот, первый, меня оттолкнул. Сколько я ни кричала, что он старый, больной уже, — никакого толку. Забрали Дурика! Что делать, что делать?!

     Я ей, конечно, велела сходить в ветвоенкомат, написать жалобу. Но и сама понимала, что надежд особых нет. Просто что-то делать проще, чем ничего не делать.

В той папочке с историей нашей семьи был муторный, очень подробный рассказ с многочисленными документальными жалобами про украденную то ли корову, то ли телку — на этом различии строились разные версии о том, чья она: украл ли ее мой прапрапрадед Янкель, или, наоборот, украли у него. Суд присудил корову Янкелю, однако проигравшая сторона немедленно дело оспорила. И тут Янкеля вдруг — бац, и арестовали. В папке среди всего прочего есть и докладная записка Янкеля от 15 марта 1865 года Харьковскому губернатору статскому советнику графу А. К. Сиверсу: “…при начале ареста я слышал от госп. полицмейстера, что если я отдам свою корову вдове поручика Ащеуловой, которая признает мою корову за пропавшую у ней, … то я буду освобожден из-под ареста, в противном же случае я буду немедленно удален из Харькова”. Чем дело кончилось для коровы, не известно, а вот Янкеля из Харькова таки выперли. Так что раньше жалобы тоже не помогали, хотя это и не утешение вовсе.

Янкель осел с семьей в Воронеже. Со всеми детьми или не со всеми, неясно. Сын того Янкеля, мой прапрадед Гершко, вроде бы остался в Харькове, хотя о том и нет достоверных свидетельств, потому что моего прадеда они с Хаей Басей произвели на свет именно там. А вот его старший брат Пейсах точно на некоторое время отправился с родителями в Воронеж, но вскоре вернулся в Харьков. И понастроил там кучу всего, многое до последнего времени стояло и работало. Теперь уж не стоит, наверно.

     Дождь кончился. Сигареты тоже кончаются, а запас в багажнике — не сообразила взять в салон хотя бы блок. Придется остановиться где-то на обочине и достать. Заодно собаку выпущу погулять-попить-попи´сать. Вправо на проселочную дорогу сверну, там вроде лес и никто особо не ездит.

     Странное какое-то место. Решила зайти чуть поглубже, чтоб с дороги было не видно, а там забор. Проволочный, метра два в высоту. Перчик напрягся сразу, как я его из машины выпустила. На миску с водой лишь покосился, язык даже было высунул, но пить не стал. Холку напружинил, голову опустил, на задние лапы присел и подрыкивает. Явно боится. А чего боится, не понять.

     — Пошли, — говорю ему, — пройдем хоть вдоль забора. Надо ж тебе пройтись!

     Перчик совсем идти не хотел, уперся, пришлось за поводок тянуть. И трех минут не прошли, как я за забором пса увидела. Огромный, лобастый, серый, уткнулся мордой в ограждение, спина и трава вокруг в крови, не шевелится. Перчик скулит, аж на визг срывается.

     И тут как прострелило меня, траектория уши-сердце-пальцы ног. Я ведь всякие слухи от себя гнала: если не знаешь, то как бы и не происходит этого, — но, видно, они все же где-то в подсознании оседали, потому что я сразу поняла, что вижу. Волка.

     Говорили, что по заповедникам мобилизуют волков: отлавливают и вместе с собаками отправляют в зону боев. Говорили, они там сначала собак загрызают, а потом уж и всех, до кого дотянутся, пока их не пристрелят. Говорили, не всех удается в заповедниках поймать, волки выбирают свободу, не доверяют людям, бросаются на них или пытаются убежать.

     Но куда убежишь-то, при таком ограждении? “Спи, волчок, — сказала ему тихо. — По крайней мере, ты никого не загрыз, так что в следующей жизни будешь чист. А они все сдохнут до смерти”. И мы с Перчиком пошли обратно.

Моего прадеда Хаима-Иссора застрелили летом 1918 го­да в ка­би­нете Губернской ЧК в Ярославле. Там как раз случилось ан­ти­большевистское восстание, в котором участвовали и члены Савинковской боевой организации партии эсеров, и просто люди. Имел ли прадед к этому отношение, никто уж теперь не зна­ет, однако он явно что-то сказал или сделал такое, что они даже из кабинета его не вывели, прямо там и пристрелили. Ну, хотя бы не мучили.

     Перчик спит, свернулся бубликом справа внизу, нос под хвост, сопит. Иногда вдруг вздрагивает всем телом, начинает скулить, но не просыпается. Опускаю руку вниз, поскребываю ему спину немножко. Дело к ночи, а к утру и граница. Пропустят ли? Если нет, я уже придумала: поселимся в какой-нибудь незаметной деревеньке, на отшибе, где нас никто не знает и никто не найдет. Один мальчик, когда был маленьким, думал так скрываться от армии: уехать в Сибирь и жить у разных старушек, а за это им дрова колоть. Такой у него был план. Я тогда над ним смеялась, а сейчас примерно это делать и планирую, если не повезет. “Как говорил гросс­мейс­тер Тартаковер, уж лучше план плохой, чем никакого” (с). А хорошего плана нам взять неоткуда.

     На границах, говорят, очереди. Выпускают не всех и впускают не всех. Что, если попробуют забрать его прямо там, на границе? Взяток, небось, при большом скоплении народа не берут, да я их и давать не умею, и денег у нас с Перчиком немного, сколько было: я последние дни всё меняла на доллары. Даже не спрашивала себя, зачем это делаю, как будто в полусне. А было б много, все равно не вывезти, больше десяти тысяч нельзя. Но у нас намного меньше.

     Вот что за закон, запрещающий людям везти с собой свои деньги? Он вообще законный, такой закон? Глупые риторические вопросы. Только в мирное время можно считать, что есть законы, да и то лишь до того момента, когда столкнешься с тем, что они не работают. А сейчас и вовсе — какой закон хотят, такой нарисуют, и ничего им за это не будет.

Я так говорю про законы, как будто когда-то было иначе. Вон, императрица Екатерина I, когда ей взбрело в голову выслать нафиг всех евреев, специальный указ выпустила: «… жидов как мужска, так и женска полу, которые обретаются на Украине и в других Российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под какими образы в Россию не впускать, и того предостерегать во всех местах накрепко. А при отпуске их смотреть наикрепко, чтобы они из России за рубеж червонных, золотых и никаких российских серебряных монет и ефимков отсюдо не вывезли, а буде у них червонные или ефимки или какая российская монета явится, и за оные дать им медными деньгами”. И все, деньги ваши стали наши.

Да ладно, пусть деньги будут самой большой проблемой. Лишь бы выпустили, а там — кто умеет работать, на какую-нибудь жизнь да заработает.

     Небо без звезд, без луны, вообще лишенное света. Фары освещают лишь кусочек дороги перед колесами, от этого мрак вокруг кажется еще беспросветнее. Очень хочется спать. Надо, наверно, остановиться на пару часов, поспать в машине немного. Но в лесу страшновато, а вот, если верить навигатору, через пару десятков километров есть какая-то заправка, можно там остановиться.

     Не знаю, сколько я проспала, разбудил истерический стук в ок­но. Перчик вскинулся, гавкнул. Стоит рядом с машиной бабка: старая, в каком-то буквально ветхом шушуне, по талии тряпкой обмотана, руку левую за спиной держит. “Выйди, дочка, на минутку”, — говорит. А сама чуть не плачет. Ну, вышла. На заправке пусто, но фонари горят.

     — Вижу, ты с собакой, дочка, — говорит. — И правильно, молодец, умница. К границе едешь? Сделай божескую милость, возьми еще одну!

     И в левой руке за спиной у нее оказывается псинка на коротком поводке. Маленькая такая дворняжка, слегка пришибленная, задняя нога перебинтована. Стоит и смотрит на меня исподлобья. Глаза, как у всех дворняг, умные.

     — У нее паспорт есть, все документы выправлены. Она тебе не помешает, смирная. Ты ее, как пройдешь границу, сразу отпусти: она дальше сама справится! Не подумай, я тебе заплачу, — бабка начинает копаться в тряпке на поясе.

     — Какой “заплачу”, бабушка, куда мне еще одну собаку! Спра­вится она… Я про себя-то не уверена, что справлюсь!

     — Послушай! — бабка схватила меня за затылок и громко зашептала прямо в ухо. — Ее неделю назад забрали. С огорода выкрали. А третьего дня она, умница, назад прибежала. Не прибежала — пришкандыбала. Нога задняя прострелена — гнались, видно. Рану я промыла, намазала, чем надо, перевязала, этого не опасайся. Но ей оставаться — смерть, ты же знаешь, прибьют ее за дезер­тир­ство! А у меня самой и паспорта нету, да и старая я. Возьми, умо­ляю, не бери грех на душу!

     Глаза у бабки страшные, губы дрожат, руки трясутся.

     Взяла, а что делать?

Бабушке Иде в сорок первом было три года. В начале лета она с матерью поехала куда-то в Барановичскую область — теперь она, кажется, Гродненская — навестить дальних родственников. Ида младшая, поздний ребенок, вот мать ее с собой и взяла; старшие дети, включая мою родную бабушку Соню, были уже взрослые, со своими детьми уже. Ну, понятное дело, пришли немцы, всех поубивали: и прабабку, и тех родственников, и всех прочих евреев. Считалось, что и Иду тоже. А вот и нет: ее мать втолкнула в соседскую калитку, наугад. Она не знала тех, кто там жил, знала лишь, что не евреи. Ну, и повезло, они ее не выставили, спрятали, а после войны — не сразу даже,  в сорок восьмом — каким-то образом разыскали прадеда и Иду вернули. Она еще долго себя Ирой потом называла. Прадед, говорят, даже не поправлял.

     Едем дальше. Перчик сбоку лежит порыкивает, дворняга под задним сидением свернулась, дрожит, но молчит. У меня в голове ни одной мысли, только направление. Понятно только, что теперь будем жить втроем. Но об этом я подумаю завтра.

Впереди длинная дорога и долгая ночь.

Декабрь 2022 г.

Осколки

Нестора в школе дразнили. Прозвище придумали — остроумное, но обидное: лох Несси. Обидное, но остроумное, так что действительно окажешься лохом, если начнешь обижаться. Обижался Нестор на родителей. Это о чем надо было думать, давая сыну такое имя?

     Раньше он не замечал за родителями дурного, любил их. Но это он маленький был, не понимал ничего. А сейчас видит их насквозь. Сплошной контроль и показуха. “Как у тебя дела, что в школе, почему друзей не приглашаешь, куда идешь, с кем…” — интерес имитируют, а сами хотят в душу влезть, да намекнуть, что он никому нафиг не сдался и вообще лузер. А сами-то? Сплошное самоутверждение за его счет.

     Когда он первый раз пошел к психотерапевту, думал, фигня это, ра­зок сходит, чтоб мама отвязалась и чтоб отцу насолить. Идея бы­ла мамина, она вообще всегда поддерживает то, что в тренде. А отец, он подслушал, заявил:

     — Все психотерапевтические кабинеты должны назы­ваться “Сне­ж­ная королева”. Я даже рекламу им могу присоветовать: “Оско­лок кривого зеркала в глазу уже при первом посещении”. Твоя идея, мать, — просто самострел какой-то.

     Ну, раз так, он и пошел.

     Оказалось, круто. Он просто многого не замечал и не понимал. А теперь стало ясно, что им с самого рождения все манипулировали. Вот и накопилось. Теперь разгребать. И сразу выстроить личные границы. А то нефиг! Он всем всё должен, а им только волю дай, помыкают и прикрываются как бы любовью или каким-то взрослым знанием.

     Вот отец. Если б не психотерапевт, он бы, может, сам и не вспомнил. Или значения бы не придал. А ведь очевидно, если разобраться, что тогда — ему пять лет было — он и получил свою первую травму. На всю жизнь! Может, и раньше травмы были, только он их не помнит. Но наверняка были и в подсознании засели. А тогда отец повел его аденоиды удалять. И врач, очевидный же садист, отцу велел пока уйти. И он ушел как миленький! Маленького ребенка одного оставил. А этот урод, мясник настоящий, еще сказал: “Перестань реветь, большой мужик уже! Стыдоба!” Больно было страшно. А они потом даже не извинились. Отец мороженого, правда, купил, вкусного. Мама дома обниматься лезла. Лицемеры. Он тогда думал, что и правда его жалеют. Но ведь никакого раскаяния за предательство не было! С тех пор-то он никому и не доверяет.

     Многое забывается сразу. Но сейчас он знает, что ничто не пролетает мимо, все оседает в душе. Надо просто все записывать, а потом разбирать, что на самом деле происходит, как и кто к нему относится. Так что назвали Нестором, пеняйте на себя: он станет летописцем своей семьи. И не только — вообще всего своего окружения. Ничто не уйдет в песок, никто не выйдет сухим из воды, все будет записано и запомнено.

12 января 2022 г.

Мой день рождения. 16 лет. Родители подарили велосипед. Велосипед нормальный, но ведут себя так, будто яхту подарили и я должен быть счастлив. Не на последние же купили, а довольны собой вовсю. Отец особенно. Сказал “спасибо”, чего им еще? Так нет, надо несколько раз переспросить: “Тебе нравится? Ты такой хотел?” А если не такой, что, побежите менять? Хотя такой и хотел. Но они это знали, так что их вопросы — сплошное лицемерие и выжимание благодарности.

В школе классная, химичка, объявила: “Раз у тебя день рождения, я не стану тебя вызывать к доске!” Намекает, что я дурак, ответить бы не смог, так что — вот, мол, тебе подарочек к празднику, не стану в этот день прилюдно позорить. Некоторые захлопали даже. Обрадовались, кретины.

Мама пристала: почему я никого не зову на день рождения. Зачем звать? Чтоб еще порцию унижений получить? Как будто она не понимает. Нарочно спрашивает.

     — Ты вообще видела, что у нее на сайте написано? Отзывы читала? “Я Нумеролог, и после проникновенных занятий с Настоящим Специалистом я нашла свой Путь к Гармонии”. Все с больших букв! Путь к гармонии, my ass! Хорошо, если Неська быстро сбежит. А представь, он пойдет эти путем? — слово “путем” отец выделил голосом, будто выплюнул его. — Кранты, мы его больше назад не получим!

     Он так кричал, что невозможно было не услышать даже через закрытую дверь. Не знал, наверно, что Нестор сегодня рано вернулся. Это вообще-то сильный диагностический признак: если кричат, значит, за живое задело. Чувствует, что скоро его власти конец.

     Мама, как всегда, юлила. Никогда ни на чью сторону не встает. Вернее, всегда старается встать на все стороны сразу. Не понимает, что от этого только ноги разъезжаются.

     — Ему трудно, ты же видишь. Он взрослеет, друзей толком нет, а с нами ему уже тесно. И в школе проблемы. Нам рассказывать не хочет, пусть хоть с кем поговорит. Выговорится.

     — Ты считаешь, лучше разговаривать с чужим человеком, который вообще неизвестно что ему наговорит? У него же никакого критического мышления! Вот у Лёхи сын тоже отправился к психотерапевту, но хоть способен отстраненно на все взглянуть. И чувство юмора у него… Он Лёхе говорит: “Папа, мне прямо неловко: ты платишь за психотерапевта, а он мне рассказывает, какое ты говно!”

     — Ну что ты, как умная Эльза, почему кто-то станет рассказывать, что ты говно?

     Действительно, почему? Может, потому что так и есть? Хотя впрямую психотерапевтка Нестору такого не говорит. Только вопросы задает, переспрашивает, уточняет. Но когда ей рассказываешь, сразу начинаешь больше понимать. Да вот хоть сейчас: отец открытым текстом сказал, что у Лёхи сын умный и остроумный, а Нестор, выходит, тупой. Это родительская любовь? Надо записать все, пока не забылось.

25 февраля 2022 г.

Началась война. Да, я понимаю, что война, как бы ее официально ни называли. Но оправдывать врага во время войны — это предательство. Поэтому мой отец предатель. И трус.

Мы обсудили это с психотерапевткой. Она, конечно, сама так не говорит, но я вижу, что она меня понимает. Да и чего тут не понять? Бежать от войны — дезертирство. Как ни прикрывайся словами о совести. Он же лейтенант медицинской службы, хоть и в запасе. Как же врачебный долг? Лицемер!

     — Лина, мы должны принять решение сейчас. У нас нет времени, они пришлют мне повестку или вообще закроют границы. Нельзя тянуть.

     — Да что же делать, Петенька, если Неська ни в какую не хочет? Его же нельзя тут одного оставить! Поезжай пока ты. Тебе оставаться нельзя, это понятно. А я его уговорю, и мы к тебе потом приедем. Он же должен понять…

     — Понимать он ничего не понимает, надо просто поставить его перед фактом: семья едет вся целиком! — и все дела.

     — Он постоит перед этим фактом и уйдет к себе в комнату. И что ты сделаешь? Ему шестнадцать лет! Ты не можешь его завернуть в тряпочку и взять с собой. Как его заставить?

     Они оба ничего не понимают, и оба всегда считают себя правыми. Оба безапелляционны. А ей крутись. Пете надо срочно уезжать, тут без разговоров. Что делать с Неськой, непонятно. Как его убедить, уломать? Скоро первую медкомиссию в военкомате проходить. Коготок увязнет, не стоило бы дожидаться.

27 февраля 2022 г.

Армией пугают! Во-первых, по-прежнему думают, что я идиот и бездарь, и не верят, что я способен куда-то поступить после школы. А во-вторых, даже если не поступлю, то и что? Ну, армия. Да и война к тому времени закончится, наверно. А если нет, то, значит, придется идти. Не сахарный. Никуда я с ними не поеду, я тут дома, и буду за этот дом воевать, если надо. Так я им и сказал. Отец разорался, как и ожидалось; мама рыдала — стандартные реакции, ничего неожиданного. Хоть бы придумали какие-то новые способы манипуляции!

В школе все какие-то пришибленные, шепчутся по углам. Саньчика с Серегой родители увезли. Тоже сбежали, трусы, как мой отец. Олег пристал к физкультурнику, пойдет ли он добровольцем. Тот отшутился: кто ж тогда из вас, слабаков, мужиков делать будет? Но видно, что испугался чуток, глазки бегали. А Олег сказал, что после школы в военное училище станет поступать, чтобы потом пойти воевать, как нормальный мужик, а не как физкультурник. Громко сказал, чтоб физкультурник слышал. Он и услышал, но сделал вид, что нет. Ну и кто слабак? Раньше за такое оскорбление на дуэль вызывали.

     Уже месяц, как Петя улетел. Звонит все время: когда прилетите? — а что я ему отвечу? Неська совсем закуклился, из комнаты своей только поесть выходит. А там упражнения какие-то делает без конца, гантели-резинки-отжимания. Никогда за ним раньше склонности к спорту не водилось. Пробуешь с ним за ужином поговорить, смотрит на тебя стеклянными глазами и даже не отвечает ничего. Буркнет “спасибо”, тарелку в раковину — и нырк обратно в комнату, двери закрываются.

     Петя спрашивает, почему я тяну, почему никак не могу ему все объяснить. Действительно, почему… Вот он сам попробовал объяснить, так теперь Неська с ним вообще не разговаривает. Не то чтобы со мной о чем-то готов говорить, но со мной хоть здоровается. Одна надежда на психотерапевта. Но как-то не похоже, чтобы их встречи улучшали наши отношения. Скорее, наоборот. Непонятно, что делать.

29 марта 2022 г.

Трицепсы немного накачал, плохо с мышцами спины. Для этого надо под­тягиваться, а мне не на чем. Пробовал на дверном косяке, свалил­ся нафиг. Довольно больно. Можно было б купить турник, который ставится враспорку в дверной проем, но тогда дверь не закроешь, а мать ходит по квартире туда-сюда, только ее разговоров мне не хватает. В спортзал ходить неохота, там эти тестостероновые придурки. Надо что-то придумать.

Психотерапевтка надоела. Что ты чувствуешь, да что ты думаешь, а что, по-твоему, имеет в виду мама… Она имеет в виду взять меня в охапку, как маленького, и увезти к отцу, что еще? При том что я же еще и должен с этим согласиться! Сколько можно это обсасывать? Ходит со страдальческим видом, мол, я разрушаю семью. Да езжай ты к своей семье, а меня оставь в покое! Сама рассказывала о своем деде, как он воевал, гордилась, а теперь что? Говорит, это разные войны, я поддаюсь пропаганде. А она нет? Просто она слушает одну пропаганду, а я другую. Чистой информации теперь не бывает. Но я хотя бы анализирую, мои источники не все из одной песочницы, как у нее.

     Петька там совсем приуныл. Конечно, одному плохо, да еще в чужом месте. Ни языка, ни работы. Собирается пока пойти грузчиком в магазин — хорошая работа для врача, ничего не скажешь. Но без языка даже диплом не подтвердишь, а жить на что-то надо, пока язык учишь. Со мной ему было бы пободрее, да и зарабатывать вдвоем лучше. Но Неська не поедет, теперь это очевидно. Тупик какой-то.

     Вчера вернулся от психотерапевта, насупленный, кулаки сжаты. Полвечера молчал, а потом вышел из своей комнаты и говорит: “Давай поговорим”. Я обрадовалась, думала, наконец-то. Как же.

7 апреля 2022 г.

Всё, я матери изложил всё по пунктам:

а) Я самостоятельная взрослая личность, и нельзя меня обесценивать, а именно этим они с отцом всю мою жизнь и занимались.

б) Я принял решение остаться здесь, она может это решение принять или не принять — это ее дело, не мое. Я больше в их игры не играю.

в) Я предпочел бы жить один. Я понимаю, что квартира родительская, но она же все равно хотела уехать к отцу, так пусть едет. Материально я все просчитал: за квартиру они бы так и так платили, так что этот вопрос снят. За мою еду мать и сейчас платит, тоже ничего дополнительного не прибавляется. Там, небось, я бы им дороже обошелся. Мне ничего лишнего не надо, а понадобится — подработаю, разберусь. От них ничего не прошу.

г) Если они хотят поддерживать со мной отношения, я не возражаю. Но с уважением ко мне и моей позиции, без негатива и гримас.

В общем, сказал все четко, без оскорблений. Обсудил сначала это с пси­хо­терапевткой. Она для порядка сказала, что не может оказывать на меня давление, но видно было, что она со мной согласна.

Мать пыталась меня перебивать, но я не дал, хотя она и пустила в ход слезы. Дешевый прием. Удивительно, как она до сих пор не поняла, что это больше не работает.

     Петька, кажется, даже не осознает, что наша семья раскололась. Обрадовался. Будешь, говорит, летать туда-сюда, если понадобится, а так он парень уже большой.

     Кому понадобится? Это Неська сейчас меня от себя гонит, а как и вправду улечу, стану предательницей. А если останусь, он меня окон­чательно возненавидит. Да и Петьку я тогда тоже предам. Нету хорошего выхода.

Купила билет.

Январь 2024 г.

Подчистка хвостов

Она была похожа на ящерицу: сухая, хрупкая, с четким, ярко очерченным глазом. Второго было не видно: дверь она открыла, но смотрела не на пришедшего, а куда-то назад, в сторону комнаты, из которой, очевидно, только что вышла.

     — Вы кто, — надтреснутый голос без какой бы то ни было вопросительной интонации.

     — Я… мы договаривались с Олегом Михайловичем, по телефону говорили утром. Я из газеты, Владимир Коростелев.

     Пришедший растерялся. Было ясно, что он некстати. Полу­тем­ный коридор, довольно обшарпанный, несколько дверей, все закрыты. За одной поскуливает собака. Открывшая дверь женщина по-прежнему на него не смотрит.

     — А.

     Повернулась спиной, ушла, не сказав больше ни слова, пропала из виду за поворотом коридора.

     Вошел. Куда ему идти-то?

     Осторожно закрыл входную дверь. Снял куртку, повесил на вешалку. Подумав, постучал в ту дверь, на которую женщина смотрела, когда открыла ему. Никто не отозвался.

     Стоял, как дурак. Что делать, непонятно. Звать женщину не хотелось, тем более что он не знал, как ее зовут. Да и кто она? Жена? Домработница? Что тут происходит-то?

     Наконец решился:

     — Олег Михайлович! Это Коростелев, мы утром договаривались. Можно к вам?

     Голос звучал глухо, в этой квартире звуки как-то пропадают, впитываются в стены, уходят в потолок. Никакого ответа, ни шороха даже. Ну их к черту! Уйду.

     Повернулся, снял с вешалки куртку, влез в рукава. Дверь захлопнулась громче, чем он планировал.

     

     — Лена, ну нельзя так! Вырубился, так ты даже не зашла проведать! А у меня сердце прихватило, хорошо, нитроглицерин на тумбочке. Ты что, хочешь, чтобы я тоже умер?

     Ничего она не хочет — ни чтоб умер, ни чтоб нет. Промолчала. Пожала плечами. Отвернулась.

     — Горе, но мы же должны поддерживать друг друга! — Про­слезился, попытался ее обнять. Вывернулась, сбросила руку с пле­ча. — Наш мальчик погиб, воюя за родину!

     Вышла, плотно закрыла за собой дверь кухни. Зажала уши паль­цами, чтобы ни звука не просочилось.

     Почему она еще живет с этим индюком? Кулдычет какие-то лозунги, его уже рвать должно передовицами, — а ведь не замечает этого за собой, верит, что прав и умен. Не продажен, нет, — тут не надо напраслины — просто ему нужна какая-то внешняя сила и гордость сопричастности. Ну, и статус, конечно, кто он будет без статуса? Вот и блокирует подсознательно все, что может противоречить его представлениям о себе.

     Ничего про него понимать не хочется. Сил нет ни на что. Пус­то­та внутри.

     Вчера тоже было пусто, как и все последнее время, но вчера еще не знала, что сына больше нет. Маленьким обнимался все время, говорил без умолку, спрашивал про все, ходил за ней хвостом. А вырос, чужой стал. Отсох тот хвост. Так что, по большому счету, его — такого, какого она помнила: умненького, доброго, ласкового, — не стало гораздо раньше. Но ведь не то же самое. Была надежда — тоже пустая, головой-то понимаешь, — что прежний вернется. Ужаснется, впадет в депрессию — думала даже, как бы руки на себя не наложил, — но станет снова родным. А теперь уже никогда никем не станет, нет его больше вообще.

     — Коростелев, зайди к шефу!

     Одернул рубашку, постучал. Тот заговорил первым:

     — Все знаю. У него сын умер, сообщили. Трагедия. Зайди еще раз, вырази соболезнования и поговори.

     — Может, не стоит сейчас…

     — Да брось, как раз сейчас интервью только круче будет. Мужест­вен­ный отец погибшего героя, отдаем лучших из лучших, нас не сло­мить врагам, то-се. Ты профессионал или где?

     — Не по-человечески как-то…

     — Не по-человечески нацики солдат наших убивают! А ты с убитым горем отцом, известным человеком, поговоришь как раз по-че­ловечески, сердечно поговоришь, интервью будет душу рвать! То, что надо. Ну, не стой столбом, не теряй время!

     Странное ощущение свободы. С перехваченным горлом. Но зато больше никакой раздвоенности. Никакой ответственности ни перед кем. Ни тоски, ни стыда. Ни сомнений — даже нет такого места в голове, где могли бы появиться сомнения. Да и вообще в голове ни для чего нет места. Только для контроля за руками-ногами. Хотя не факт, что они головой контролируются.

     Ничего с собой не взяла, ничего больше не нужно. Только кроссовки вместо тапочек надела. Дверь закрыла тихо. Не заперла: ключ остался на тумбочке в прихожей.

     Кажется, идет дождь. Какая разница. Очнулась на мосту. Мост. Ограждение мокрое. Внизу река. Темная, грязная. Руки-ноги знают, что делать. Руками за перила, ноги перебросить. Дальше ничего не надо, дальше само. Просто шаг вперед. Все и так осталось позади.

     Хотел позвонить в дверь, но она оказалась приоткрыта. Не заперта почему-то, а сквозняк ведь на лестнице. Все равно позвонил перед тем, как войти. Опять тут как-то все неловко выходит.

     — Олег Михайлович! — позвал громко. — Это Коростелев, я с ва­ми утром договаривался.

     Никто не отзывается. И этой, ящерицы, не видно.

     Из-за закрытой двери одной из комнат собачий вой. Тихий, безнадежный какой-то.

     Может, нет никого дома? Но дверь-то открыта, люди ж не уходят, не заперев квартиру.

     Постучал в ближайшую дверь, приоткрыл ее, не дождавшись ответа. Твою ж мать! Лежит, ноги на диване, голова на полу, лицом вниз. Руки в сторону раскинуты, вокруг таблетки валяются.

     Бросился, присел рядом, прикоснулся к плечу. Что делать-то? Пе­ревернуть, поднять? Позвал тихо: Олег Михайлович! — никакой реакции. Скорую помощь надо!

     Вызвал. Не мог объяснить, что произошло. Сказал: упал человек с кровати, не шевелится. Стоял, смотрел в окно. Вот тебе и интервью!

     Приехали быстро, вошли, позвякивая чем-то в чемоданчике. Двое. Один присел на корточки, перевернул лежащего. Потрогал там и тут. Поднял голову:

     — Вызывай полицию.

     Акты, протоколы, “вы кто покойному”… Тело забрали. Дверь опечатали. Собаку взял с собой. Не оставлять же — живая душа.

Ноябрь 2023 г.