Мы с Полиной живем в Батуми уже три месяца. Снимаем крохотную студию на углу Асатиани и Чавчавадзе. Засыпаем под лай, просыпаемся под кукареканье. Бывает, ночью на общую веранду выходит пьяный сосед-молдаванин и разговаривает с кем-то по громкой связи. Он часто повторяет, что молдаване — это почти что грузины и что он останется в Батуми до конца лета.

     Завтракаем на веранде, овсянкой с черносливом. По вечерам выходим на бульвар послушать жалобы соотечественников.

     Каждый день по дороге в пекарню мы проходим мимо группы из трех-пяти женщин среднего возраста, которые сидят на ступеньках магазина и грызут семечки. Одеты они пестро и не по годам свободно. Изредка к ним подходит какой-нибудь мужчина, перекидывается парой слов с одной из женщин, та встает и уводит его в ближайший двор.

     Середина июня. Собаки дремлют в тени магнолий, на ветвях которых набухают тяжелые белые цветы. На тротуары и на головы прохожих льется конденсат. Нас всюду преследует кошачий запах самшита. Иногда с моря налетает шторм и ненадолго рассеивает влажную духоту.

     Как-то утром я просыпаюсь и вижу, что Полина озабоченно смотрит на меня. Она говорит, что ей все это надоело. И что если уж нам нельзя вернуться домой, то можно хотя бы съездить в Уреки, где, говорят, пляж с целебным черным песком.

На пляже

На следующий день мы едем в Уреки на потертой малолитражке, самой дешевой из тех, что предложили в прокатной конторе. Слева ярко-голубое море с баржами на горизонте; справа холмы, густо поросшие чем-то вроде гигантского плюща.

     По пути останавливаемся у развалин крепости Петра. Я взбираюсь на одну из черных стен, чтобы посмотреть на место с высоты. Охранник кричит на меня на смеси грузинского и русского. Я спускаюсь. За развалинами площадка с видом на море, на которое невозможно смотреть даже в солнцезащитных очках. Вокруг толкотня и гам. Полина фотографирует море. Я фотографирую Полину. Она в легком красном платье в тонкую белую полоску и в коричневых сандалиях с длинным ремешком, обвивающим лодыжку.

     Проезжаем прибрежный поселок Шекветили. Полина замечает указатель на дендрологический парк и предлагает заглянуть. Она где-то про него читала.

     Парк засажен вековыми тропическими деревьями. Их привезли из разных мест Южной Америки, Азии и Африки. Ствол каждого дерева обтянут четырьмя железными тросами, которые привязаны к кольям в земле. Между деревьями проложены аккуратные бетонные дорожки. Повсюду скамейки, фонтанчики с питьевой водой, пояснения на грузинском и английском.

     В центре парка прямоугольный пруд с мутной зеленой водой. Рядом с прудом большой вольер для птиц. Над вольером, в метрах пяти, натянута сетка, которая не дает птицам улететь. Они спят или вышагивают. Здесь есть фламинго, пеликаны, утки, лебеди, павлины. Возле забора птичника зловоние становится невыносимым.

     Идем в бамбуковую рощу. Полина показывает на конус побега, высотой по колено. “За сутки, — говорит она, — молодой бамбук вырастает на метр”. Она спрашивает, знаю ли я, что средневековом Китае его использовали как орудие казни: человека укладывали спиной на место, где был посажен бамбук, и приковывали; на следующий день побег прорастал через тело. Я не знал.

     Садимся на скамейку под эвкалиптом. Делим пополам два больших печенья: када и муравели. В парке почти абсолютная тишина, только изредка вскрикнет птица. Полина вспоминает, как в детстве, в Радоницу, они с родителями ходили на кладбище. Нужно было обойти могилы всех родственников и друзей семьи. Отыскав могилу, они садились на шаткую скамейку и ели пироги. Мать с отцом пили водку, Полина лимонад. Иногда Полина гуляла по узким тропинкам, стараясь не наступать на бугры. Она вглядывалась в черно-белые портреты в овальных рамках и считала, сколько прожили мертвецы.

     Выходим из парка и идем к морю по пыльной дороге. За нами бежит лохматый черный пес. На берегу он нас обгоняет, заходит в море по брюхо и начинает лакать. “Что ты делаешь?! — кричит Полина. — Вода же соленая!” Пес оглядывается и смотрит с таким видом, будто Полина сказала глупость. Он подходит, размахивая хвостом; Полина треплет его за загривок. Потом она показывает на песок: “Уже черный, хотя мы еще не в Уреки”. Кто-то окликает нас: в заборе парка открыта узкая дверь, из которой выглядывает мужчина; он кричит нам по-английски, что мы на частной территории. Похоже, миллиардер, который устроил парк, купил и прилегающий пляж. Возвращаемся к машине. Навстречу нам бредут тощие коричневые коровы. Полина хочет погладить одну из них, но корова пятится.

     Пляж в Уреки почти безлюден. Коренастый юноша с бычком в зубах, в одних лишь шортах, сидит на штабеле белых пластмассовых лежаков. Рядом свалены потрепанные зонты с рекламой местного пива. Я прошу зонт и два лежака. Юноша не понимает ни по-русски, ни по-английски. Я не знаю грузинского. Показываю, что нам нужно. Он растопыривает пальцы. Даю ему десять лари. Он кладет купюру в задний карман и снова протягивает руку: “Лаша”. Лаша оглядывает Полину снизу вверх, потом берет под мышку зонт, хватает два лежака и тащит их к морю. Мы выбираем место неподалеку от будки спасателей. Лаша ставит туда лежаки и передает мне зонт. Шест зонта проржавел до дыр. Я осторожно берусь одной рукой за не тронутое ржавчиной место и тычу концом шеста в песок. Зонт кренится. Пробую снова. Лаша улыбается и забирает зонт. Он выплевывает окурок, хватается за шест обеими руками, коротко замахивается и сразу втыкает зонт на нужную глубину.

     Вода прохладная, но не для Полины. Она смеется, глядя, как я зачерпываю воду ладонями, выливаю на себя, растираю. Мы проходим не меньше сотни метров, прежде чем оказываемся в воде по шею. Я плыву на глубину. Справа на горизонте дрейфует военный катер. Слева, совсем рядом, ревут и поднимают фонтаны брызг гидроциклы. Я переворачиваюсь на спину и растягиваюсь звездой. Под водой все звенит, слышится глухой рык моторов.

     Полина предлагает поиграть в катапульту. Мы находим место с дном потверже, где вода нам не выше плеч. Я набираю воздух в легкие и опускаюсь на корточки. Полина взбирается мне на плечи. Я резко встаю. Полина взлетает и с криком шлепается. Брызги летят в лицо даме, которая ойкает. Мы извиняемся, трем глаза и хохочем. Дама молча отворачивается. Полина предлагает повторить, чтобы наделать побольше шума и брызг. Потом еще. И еще.

     Выбравшись на берег, мы вытираемся цветастыми турецкими полотенцами. Доедаем оставшееся печенье, запивая грушевым лимонадом.

     Полина смотрит вдаль. Тощий парень и полная девушка одинакового роста натирают друг друга кремом. Загорелый до черноты мужчина скачет верхом на гнедой кобыле вдоль кромки моря. Другой, свежеобгоревший, ссутулившись под зонтиком, жует имеретинский хачапури. Волны поблескивают. Иногда поднимается ветер и начинается мелкий дождь, но солнце не перестает сверкать сквозь тучи.

     Полина лежит навзничь на лежаке, накрыв лицо панамой. Из-под полей торчат концы ее русых волос, которые она недавно вдвое укоротила. Принимала ли она утром фенибут? А если нет, то потому что забыла или потому что так решила?

     Когда мы прилетели в Батуми 10 марта, шел снег с дождем. Паль­мы были похожи на перевернутые швабры. Таксист промолчал на наше “Гамарджоба!” В дешевой студии без отопления, которую мы сняли на пару недель, было сыро и холодно. Мы еще не знали, что кондиционер можно использовать для обогрева. Каждое утро я вытирал лужу между кроватью и балконной дверью. Цены на долгосрочную аренду взлетели. Я старался работать, звонил агентам. Они начинали разговор с вопроса, откуда мы; после ответа многие бросали трубку. Полина боялась, что нам не найти квартиру. Деньги заканчивались. Я снова занял у сестры. Банк Грузии отказался открыть мне счет. Я охладел к Полине, и вообще ко всему. Она говорила, что я на своей волне, и что она, видимо, мне не нужна. Она часто лежала на кровати отвернувшись и тихонько всхлипывала. Я уходил на набережную. Спали в обнимку. Наконец нам удалось снять недорогое жилье на полгода, и жизнь упорядочилась. По вечерам мы гуляли по турецкому кварталу, по бульвару, доходили до моря, чтобы посмотреть на закат. Полина фотографировала двери старых домов с резными узорами и бродячих собак, которые постоянно за ней увязывались. Я фотографировал лавры с необъятными стволами и фасады с плесневелыми подтеками. Полине пришлось уволиться. Чтобы занять себя чем-нибудь, она рисовала в блокноте или готовила. По пятницам мы пересматривали “Том и Джерри”, ели разогретую на сковороде магазинную пиццу и пили красное вино за пять лари. В апреле потеплело. Утром Полина уходила на пляж позагорать, днем рисовала или слушала подкаст Вульвинского, вечером лежала, все так же отвернувшись. У Полины не было рецепта на фенибут, но в аптеке, посмотрев на нее, продали его просто так. На пару недель таблетки сделали Полину почти счастливой. Потом эффект стал ослабевать.

     Полина окликает меня. Она сдвинула панаму на затылок. Го­во­рит, что хочет зарыться в песок, чтобы проверить, в самом ли деле он целебный. Она отходит на несколько шагов и ложится на спину. Я подхожу и начинаю ее засыпать. Песок такой горячий, что мне приходится надеть шлепанцы. Полине хоть бы что. Продолжаю закапывать ее до тех пор, пока она не превращается в черный продолговатый холм, с одной стороны которого торчит коротко стриженая русая голова. Полина мурлычет.

     Через пару минут она вскакивает и бежит в воду. Я скидываю шлепанцы и бегу за ней.

В горах

В начале июля прилетели сестра Таня с мужем Борей. Город они обошли в первый же день и увидели все, что стоило увидеть. Я предложил прокатиться по Аджарии и попробовать добраться до горного озера Караголи. Все согласились. Дома Полина призналась мне, что сомневается. Она не была уверена, что сможет поладить с Таней.

     В день отъезда, в 10:30, менеджер прокатной компании подгоняет машину. Он извиняется за получасовое опоздание. Машина оказывается оранжевой, а не серой, как было на сайте, когда я ее бронировал. Таня и Боря смотрят на мою оранжевую футболку, будто специально подобранную в тон. Я смотрю на Полину: Полина считает, что у нас нет времени на переодевание.

     Ездим по национальному парку Мачахела и долине Аджа­рис­цкали. Смотрим на горы, водопады; взбираемся на средневековые мосты. Я за рулем, Полина рядом, сестра с мужем сзади. Иногда Полина гладит мне затылок и шею. Кажется, она делает это не для меня, а для Тани. Я молча смотрю на дорогу.

     Полина познакомилась с Таней и Борей в марте, во время созвона в Зуме. Полина с трудом выдавливала из себя слова. Как и Таня. Разговор зашел о том, как реагируют на россиян за рубежом. Боря сказал, что в Лондоне все более или менее спокойно, и дальше оскорбительных надписей на заборах дело не заходит. Полина сказала, что это странно, потому что, например, друга ее знакомой, водителя-дальнобойщика, избили в Польше. Таня на это ответила, что Англия не Польша, да и круг общения у них с Борей, вероятно, другой. Полина замолчала и больше уже не произнесла ни слова. Второй раз мы созвонились около месяца назад. Таня была подчеркнуто дружелюбной. Она спросила Полину, чем та занимается днем, в отсутствие работы: ходит на пляж, гуляет? Полина ответила, что вообще-то она не всегда свободна днем, что она изучает новую программу для проектирования садов, и что ей еще приходится готовить. После созвона Полина спросила меня, почему моя сестра думает, что она тут только чилит и паразитирует, и расплакалась. Я не придумал лучше ответа, чем “Вряд ли она так думает”.

     Мы выходим из машины все реже. Стоит выйти, футболка начинает прилипать к телу, я поминутно вытираю лоб о ее рукав. В долине тишь и безветрие. Пахнет солнцезащитным кремом.

     Вечером приезжаем в деревню Варджаниси. В местном отеле “Шато Ртвели” у нас забронировано два номера. Отель стоит на холме. Перед отелем, на покатом склоне, зеленеют виноградники. Там и сям в траве лежат глиняные кувшины, такие большие, что в них можно спрятаться.

     Ужинаем на террасе ресторана, втроем. Боря остался в номере: он простудился, как всегда в начале отпуска. На столе тушеное мясо, сыры, хлеб, рулеты из баклажанов и местное белое вино, которое почему-то розового цвета. Полина и Таня обсуждают красоту Аджарии, удивляются громкости цикад. Я смотрю на девушек, перекатывая вино в рту и пытаюсь распознать то, что перечислил официант: абрикосы, зеленые яблоки, жасмин.

     Таня говорит, что хотела бы заплатить за ужин. Я не знаю, как лучше ответить. Мы должны им примерно пять моих зарплат. Сначала я занял на перелет в Грузию, на жилье в Батуми и на остальное. Тогда в рублях все было дорого, особенно билеты. Полина была против того, чтобы все это происходило именно так, унизительно; говорила, что я паникер. Но я с перепугу впервые был непреклонен. Потом занял еще, потому что в первый раз не рассчитал. Полина ненавидит долги и не понимает, как можно всю жизнь занимать, как я, и не чувствовать себя ущербным.

     Отвечаю сестре, что платить, наверное, необязательно, что мы можем сами, и что… — низкий, резкий голос Полины обрывает мой бубнеж: “Таня, хватит, пожалуйста, делать нам эти великодушные предложения! Я ведь уже говорила о своем отношении к долгам, когда мы созванивались с вами в последний раз. Почему меня никто не слушает? Неужели это сложно, быть внимательным к важным просьбам?” Таня смотрит на Полину с брезгливым удивлением. Я оглядываюсь: официант опускает глаза и начинает звенеть посудой. “Хорошо, хорошо, — говорит Таня, — я не настаиваю. Как хотите”.

     Молча жуем и смотрим вдаль. Солнце уже за горами. Быстро темнеет. Внизу в долине зажелтели огни деревни. Вдалеке на горном склоне загорелся бледно-голубым неоном крест.

     После ужина предлагаю спуститься к реке. Таня устала; она желает нам спокойной ночи и уходит в номер.

     Полина спрашивает, не перестаралась ли она за ужином. От­ве­чаю, что пожалуй. Полина обещает написать Тане в Телеграме и извиниться. Она подозревает, что во всем виноват фенибут, а точнее — отказ от него накануне: все самое плохое, что есть в ее характере, вернулось.

     Утром загружаю сумки и чемодан в машину. Ищу на карте гору Чирухи. Навигатор показывает, что ехать туда три часа. Машина начинает медленно скатываться к реке. Официант выглядывает из-за дверей ресторана и машет нам. Мы машем ему в ответ.

     На выезде из деревни на постаменте стоит танк времен Второй мировой. Спрашиваю Борю, что это за танк. Боря прокашливается и говорит, что это, вероятно, противотанковая самоходная установка. Тогда у танков не было таких длинных пушек. Таня усмехается и спрашивает, зачем Боре это знать. Боря извиняется.

     Часто останавливаемся. Таня фотографирует долину и густо по­рос­шие лесом горы на свой фотоаппарат с длинным объективом. Сквозь плотный, почти горячий воздух изредка прорывается легкий ветерок.

     Таня встает над обрывом, подносит ладонь к козырьку бейсболки и с минуту смотрит на лесистые горы. Она говорит, что никогда не видела такого насыщенного зеленого цвета.

     Асфальт сменяет разбитая грунтовка. Машину раскачивает на глубоких рытвинах. Подвеска скрипит. По днищу гулко бьют камни. Я думаю о том, как, наверное, легко проколоть колесо на такой дороге. Если это случится, можно доехать до шиномонтажа на запаске, если она у нас есть. Правда, запаска это все равно что докатка, проколоть ее еще проще, чем обычное колесо. Кондиционер работает на 19 градусах, но я потею.

     Девушки то и дело просят остановиться, чтобы пофотографировать. Иногда Таня показывает нам с Борей, куда лучше встать. Мы вста­ем рядом, но не слишком близко, оба скрещиваем руки на груди.

     Мы едем уже два с лишним часа, но проделали не больше трети пути до Чирухи. Дорога стала круче.

     Проезжаем придорожную деревушку на пять-шесть домов. Заходим в местный магазин, который размещается в пыльном гараже. Покупаем воду и печенье. На выходе нас встречает старик. Он улыбается и спрашивает по-русски, куда мы направляемся. Отвечаю, что в Чирухи. Спрашиваю его, будет ли дорога и дальше такой же плохой. Старик улыбается шире и говорит, что вообще-то это неплохая дорога и что дальше будет хуже.

     Кажется, мы не едем, а карабкаемся по бесконечному серпантину. Я пытаюсь объезжать самые глубокие ямы, но машина по­сто­янно ударяется днищем. Нас обгоняет старый, белый фургон “Ford Transit”, легко, чуть покачиваясь, словно едет по слегка неровному асфальту.

     Наконец въезжаем на холмистое плато, за которым вздымается горная гряда. Над горами низко плывут облака, отбрасывая на склоны циклопические тени. Судя по карте, одной из этих гор должна быть Чирухи, а значит где-то там и озеро Караголи.

     Повсюду цветут ромашки, отчего холмы бело-зеленые, будто покрыты снегом. На склонах безо всякого порядка расставлены деревянные домишки. Издалека они похожи на русские избы: бревенчатые, с двускатной жестяной крышей и крохотными окнами.

     Мы медленно петляем по ухабистой деревенской дороге. Возле каждого второго дома стоит старый “Ford Transit”.

     Останавливаемся у подножия холма, за которым возвышается островерхая каменистая гора. Карта показывает, что прямо за холмом должно быть озеро. Дороги наверх не видно, только узкие тропинки. Я съезжаю на обочину и глушу мотор.

     По склону к нам спускается колонна из десятка коричневых, толстопузых коров. У некоторых на шеях позвякивают колокольчики. Коровы останавливаются в метрах двадцати. Мы тоже. Боря говорит, что в Британии коровы часто калечат и даже убивают людей. Таня подтверждает, она читала об этом в “The Guardian”. Коровы смотрят на нас, не переставая жевать. Проходит с полминуты. Направляющая корова поворачивается и начинает спускаться к деревне, остальные тянутся за ней. Мы поднимаемся узкой коровьей тропинкой, тоже друг за другом.

     Склон крут и кочковат. Кроссовки скользят по траве. Мы часто отдыхаем; оборачиваемся, смотрим вниз на деревню и луга вокруг. Через полчаса мы добираемся до вершины.

     По другую сторону холм полого спускается к небольшому озеру размером с футбольное поле. За озером громоздится та самая каменистая гора. Вода в озере прозрачная и неподвижная; в ней отражаются горный пик, голубое небо и облака.

     Таня кладет рюкзак на траву, ставит на него фотоаппарат и направляет на нас объектив. Потом нажимает кнопку и подбегает к нам. Мы замираем. Фотоаппарат щелкает.

     Разбредаемся. Боря сидит на камне возле берега, покашливает и вытирает нос бумажной салфеткой. Таня фотографирует отражения в воде. Полина обходит озеро, глядя себе под ноги. Я вспоминаю наш недавний вечер в батумском баре “Гости”, когда Таня с Борей только прилетели. После четвертого или пятого бокала разговор зашел о кино. Сестра вспомнила про один прошлогодний французский мюзикл, от которого она была в восторге. Мы с Полиной его тоже смотрели, как раз по совету сестры. В фильме герои пели где ни попадя, даже когда ублажали друг друга; еще пела деревянная кукла; в конце хором заголосила уличная толпа. После просмотра Полина спросила, что я думаю. Я сказал, что фильм так себе. Полина сказала, что это просто говно. Я сказал, что “говно” — это все-таки перебор. Мы стали спорить и разругались. И вот в батумском баре все повторяется по новой, но в этот раз у меня два союзника: Таня и Боря тоже принялись спорить с Полиной. Она как могла отбивалась и наконец выпалила, что такое кино может нравиться только псевдоинтеллектуалам. Но вместо “только” у нее, как обычно, получилось “тока”. У меня сжались зубы. Я ее сразу поправил. Полина замолчала. Она смотрела на меня как на иуду. Никогда я еще не видел ее настолько одинокой. В баре не было никого, кто бы дал мне по морде. Я перевел взгляд на Таню с Борей: они смотрели в свои бокалы.

     Неподалеку от берега, на пригорке, стоит знак с коричневой стреловидной табличкой, которая указывает на озеро. На табличке надпись на грузинском, а ниже на английском: Shartiani lake. Открываю карту. Оказывается, мы возле горы Тавкалва, а не Чирухи, а озеро Караголи в нескольких километрах дальше. Коротко посовещавшись, мы решаем возвращаться. Близится вечер, и нам нужно до заката успеть в глэмпинг, где мы собираемся переночевать.

     Спускаемся по более пологому склону. Мы уже почти возле машины, когда слышим крик. К нам бежит мужчина. Подбежав, он жмет нам руки, говорит “Гамарджоба” и что-то еще на грузинском. Его ладони на ощупь, как автомобильные шины. Ему не то пятьдесят, не то шестьдесят, тощий, среднего роста. Он продолжает тараторить. Говорю по-английски, что мы не понимаем. Он улыбается, показывая не больше трех зубов. Повторяю по-русски. Он кивает и спрашивает на ломаном русском, откуда мы. Говорит, что местный и что очень рад познакомиться. Он фотографировался со многими, кто здесь бывал: немцами, итальянцами, украинцами, бе­ло­русами, русскими. Не будем ли мы против сфотографироваться с ним для его коллекции? Это все что ему нужно. Конечно, мы не против. Он поворачивается к нам спиной, достает смартфон с треснутым экраном и вытягивает руку. Мы обступаем его. На экране все широко улыбаются и обнимаются. Когда беззубый коллекционер уходит, мы еще некоторое время продолжаем невольно улыбаться.

     Пытаюсь выстроить маршрут до глэмпинга. Приложение определяет дорогу только до ближайшего к нему поселка, Хуло. Звоню в глэмпинг и спрашиваю, как до них добраться. Мне отвечают по-английски, что не понимают по-русски. Переспрашиваю по-английски. Мне объясняют маршрут и добавляют, что если машина не полноприводная, то лучше не пытаться.

     По пути останавливаемся в Хуло, на улице, похожей на одну из центральных. Полина хотела бы поужинать в каком-нибудь заведении. Кроме продуктовой лавки, ничего уже не работает. Я напоминаю, что это деревня. Полина уточняет, что деревня туристическая, и предлагает все-таки поискать кафе или ресторан. Я говорю, что нам лучше поторопиться, потому что скоро закат, и мне не улыбается застрять на горной дороге ночью. Таня и Борис не возражают. Предлагаю купить пива и еды в лавке и сразу ехать в глэмпинг. Полина дуется. Я покупаю нам дошираки, печенье када и шесть банок светлого пива.

     Переезжаем по мосту через реку и начинаем подниматься в гору по крутому серпантину. С одной стороны скалы, с другой обрыв. Дорога узкая; непонятно, как на ней разъезжаются встречные машины без того, чтобы одна не полетела вниз. Здесь тоже сплошь глубокие канавы и крупные камни, но наклон заметно круче. Мотор рычит злее.

     Сумерки сгущаются. На более ровных и прямых участках я газую, Таня и Полина взвизгивают. В какой-то момент путь нам преграждают три коровы. Они поднимаются неспешным шагом, выстроившись в шеренгу. Коров невозможно объехать, на гудки они не реагируют. Полина выходит из машины. Жестами и уговорами она пытается оттеснить из на обочину. Но те только помахивают хвостами. Наконец, на одном из поворотов удается их обогнать. Мы добираемся до места еще засветло.

     На большой поляне стоит с десяток белых палаток, похожих на юрты. У каждой по два яйцеобразных выреза на молнии: один — выход на поляну, другой — окно с видом на горы.

     В нашей с Полиной палатке пол накрыт красным ковром, на который брошен двухместный матрас. Возле оконного выреза стоит ржавый электрический обогреватель.

     Боря с Таней разместились в соседней палатке. Мы слышим их голоса, хотя говорят они почти шепотом.

     Два общих туалета и две душевые кабинки, сколоченные на краю поляны возле парковки, единственные деревянные постройки.

     Помывшись, мы с Полиной решаем немного прогуляться и осмотреться. Глэмпинг разбит на плоской вершине небольшой горы. Налево и направо глубоко внизу видно реку, дорогу вдоль берега и дома с красными крышами на окрестных склонах. На горизонте чернеют пики Малого Кавказа.

     На территории живут собаки. Их дерьмо повсюду, в том числе на дорожках между палатками и вокруг кострища. На всякий случай мы светим себе под ноги телефонными фонариками.

     Общая столовая тоже палатка, но побольше. Мы заходим внутрь и просим у человека с дредами кипяток, чтобы заварить дошираки. Садимся за длинный деревянный стол, на деревянные скамьи. Человек с дредами спрашивает, откуда мы. Я отвечаю. Полина спрашивает его, во сколько начинает работать канатная дорога в Хуло. Он говорит, что канатка уже месяц как закрыта на ремонт.

     Размешав бульон, я откладываю ложку и пью прямо из контейнера. Варево обжигает язык и нёбо. Мне хочется спросить Полину, почему вместо обычного отеля, которых полно в округе, она настояла именно на этом гадюшнике для веганов и хиппи, к тому же недешевом. Но я молчу. Полина тоже.

     Зайдя в палатку, я первым делом открываю банку пива и залпом выпиваю половину. Ищу себе место. Сажусь на ковер в углу. Полина аккуратно складывает нашу одежду на чемодан, потом расстилает белье на матрасе. Я смотрю на ее уютные, домашние движения, отмахиваясь от комаров, стараясь не пролить пиво. Полина поглядывает на меня и посмеивается.

     Мы устраиваемся возле оконного выреза. Я приобнимаю Полину и спрашиваю, что ей больше всего понравилось сегодня.

     — Озеро. Забыла название…

     — Шартиани.

     — Ага.

     — Наверняка оно ничуть не хуже Караголи, — зачем-то добавляю я. — Как думаешь?

     — Возможно. Но было бы, конечно, здорово когда-нибудь увидеть и Караголи.

     — Да… Надеюсь, ребята не сильно расстроились, что мы до него не добрались.

     — А тебе лишь бы о ребятах переживать… — Полина смотрит на меня искоса. — Можно снова будет попробовать. Лет через пять.

     — Ух…

     — Что с нами будет через пять лет? А через полгода?

     Сквозь дырявую антимоскитную сетку видно, как внизу все ярче разгораются огни Хуло, а над нами — звезды. Очертания гор исчезают. Терпко пахнет травами и хвоей. Мерный, пульсирующий звон цикад изредка и невпопад разбавляет глухой кашель Бори.

У фонтана

     

Сестра с мужем улетели, и, кажется, мы с Полиной зажили по-старому. Она перестала плакать и даже повеселела.

     Субботним вечером мы выходим из дома и по привычке идем в центр по Асатиани. На Горгасали поворачиваем направо. На Гам­са­хурдия налево. Для разнообразия переходим дорогу возле драмтеатра и садимся на скамейку напротив фонтана Нептуна. Вокруг слоняются мужчины и женщины в длинных белых одеяниях, фотографируются. Рыжий пес подбегает в фонтану, обнюхивает угол бассейна, метит и бежит дальше. Наверху, на пьедестале, Нептун, опираясь на трезубец, сердито глядит на восток. Внизу четыре русалки сжимают свои соски, выпуская тонкие, бесшумные струи. “Я вчера купила билет на самолет до Питера, — говорит Полина. — На шестое августа”. Медленно поворачиваюсь и смотрю на ее профиль. “Не могу больше… — продолжает Полина все так же не глядя на меня. — Ну, и работу предложили”. Отворачиваюсь. Магнолии уже отцвели; глянец на их листьях слегка потускнел. Полина вздыхает и говорит, что это была моя идея улететь в Грузию, что я ее не слушал и просто потащил с собой. Русалка сидит не то на рыбе, не то на камне, и непонятно, два у нее хвоста или один. А Полина все говорит: что-то про мой способ решать трудности, сбегать, замалчивать, паниковать, война, ее контры с сестрой. Получается, осталось меньше двух недель. Как здесь теперь жить? Куда ни глянь, все будет напоминать о ней. Голос Полины становится глуше: она не готова что-то там с человеком, который не уверен, который не способен, который, который. Может быть, еще передумает. Не сразу замечаю, что стало тихо. Полина достает телефон, скроллит. Спрашиваю, заметила ли она, что кошками сегодня пахнет особенно сильно. Полина наконец поворачивается ко мне. Что-то вроде улыбки появляется на ее лице, то особенное выражение, какое бывает, когда она еще зла на меня, но уже готова простить. “Тут все засажено самшитом, — говорит Полина. — Оглянись”. Оглядываюсь: действительно, в несколько рядов.

Март–август 2025 г.