■ ■ ■

                                           Что я? Где я…

                                           А. Пушкин

Отправившись на поиски себя,

ты ломишься в открытую калитку

и понимаешь: это — не сюда,

хотя на листьях всё ещё слюда

недавно прошумевшего дождя

и на стволе прохладная улитка,

хотя живая изгородь плывёт

несмелым запахом сирени над обрывом

и рваный после бури небосвод

ошмётки туч уносит в даль залива.

Тогда, быть может, это пьяный гул

компании, собравшейся в квартире,

балкон, обвал пространства, караул

бездомных звёзд, дрожащих в этом мире?

Она ещё не знает, как хотеть,

и говорит намеренно непросто,

а над столом большое слово “смерть”

колышется, как сигаретный воздух,

посвистывает джазовая плеть,

и над развалинами бывшего салата

лицо, в которое не хочется смотреть:

не может быть, что это я — когда-то.

И снова — мимо, снова — не туда,

в какой-то город, славный пустяками

своих бессонниц — белая руда,

захватанная жадными глазами,

рассеченная штольнями дворов,

поддержанная крепью колоннады,

дарующая свой бесплотный кров

домам, старухам, пьяным и оградам.

Среди пространств, в которых царь простёр

свою ладонь несбывшемуся Риму

четвёртому, твой маленький простор,

по счастью, может стать неразличимым.

А не было ли это тех холмов

пустынное причудливое пенье,

которое вводило пастухов

в просторы неземного откровенья

и приближало к ним небесный кров

под звёзд доброжелательное тленье.

Теперь они мерцают над тобой,

их свет, дрожавший над судьбой потомков,

блуждавших, как и ты, в своих потёмках,

дрожит теперь над нашей головой.

Что я, где я? В звенящей пустоте,

в коросте времени, в тысячелетней пыли

я узнаю, что я везде-нигде,

но обладаю всё же странной силой

остановиться, сжаться и застыть,

и проступить, как полустёртый контур

того неуловимого, что быть

задумано…

■ ■ ■

Каково рекам зимой подо льдом,

когда всё заснуло кромешным сном,

только брюхо вспорото острым дном, —

таково и нам под своим стыдом.

Каково зайцу под облетевшим кустом,

когда свора-жизнь хочет взять живьём,

и теперь беги-не беги жнивьём

всё равно, — кричат, — всё равно убьём, —

так и мы с тобой, так и мы живём.

■ ■ ■

Бог дарует тихую обитель,

ясный день, нежаркую погоду,

трезвый ум, способность ярко видеть

раз в году, и реже год от года.

Вот и мне, быть может, на неделю,

осенью, порою листопада,

достаётся райское безделье,

золотая соразмерность взгляда.

Достаётся комната в три роста,

зеркало в витой старинной раме;

зеркало бесчувственно и просто

отражает прожитое нами:

пастушка´ с пасту´шкой на салфетке,

пианино, море с облаками,

женщину, сидящую в беседке,

мальчика, играющего гаммы.

Мальчик полон страхов и печалей,

он боится смерти и болезни,

он не видит смысла в том начале,

что со временем сотрётся и исчезнет.

Я не трону женщину в беседке,

с ней и так всё было слишком сложно,

пусть сидит в своей зелёной клетке, —

есть стихи, в которых всё возможно.

Можно очутиться в прошлой жизни

так, как очутились эти двое,

замогильный запах жухлых листьев

их приводит к счастью и покою.

Путь ведет скрипучим чёрным ходом,

длинной итальянской галереей

в комнату, откуда мальчик родом,

где шкафы стоят, как иереи.

Грузным соглядатаям зачатий

и смертей в дряхлеющей квартире, —

что им скрип продавленной кровати,

тонкий вскрик живого в этом мире?

Комнаты предутренние тени —

отпеванье по ушедшим и пропавшим.

После стыдной суеты забвенья

прошлое становится всегдашним.

В этом дар твой, тихая обитель,

строгий смысл за лёгкою игрою,

словно кто-то обделил или обидел,

и потом одаривает втрое.

■ ■ ■

                                      Памяти О. М.

Тихих игр большой ребёнок,

вымогатель верных слов,

живший ласково, спросонок

одеялом тёплый кров

так устраивал, свернувшись,

что кому мог стать не свой, —

эта тихая воздушность —

мир, надышанный тобой.

Впрочем, может быть, не спорю,

в нашем мире форм и кар,

где суровость нянчит горе,

странен ласковый твой дар.

Да и всё, что людям внове,

часто делает их злей,

так что, дело даже кровью,

кровью кончилось твоей.

■ ■ ■

Ночь, ватный ужас сердцебиенья,

цепкая хватка могучего мрака,

дверцы буфета скрипучее пенье,

вислых ветвей заоконная драка.

Если к окну всем собою прижаться —

в даль убегает фонарная грядка,

а над тобой будет ввысь простираться

чёрная бездна с искрящейся складкой.

Как ты хотел в это чёрное вжиться,

стать сомолчальником тёмного края,

с бедным наречьем земным разлучиться

и говорить лишь со звёздною стаей.

Будь благодарен за всё, что было,

за откровений колючие клочья,

за бескорыстье, с которым вскормило

звёздное вымя бескрайней ночи.

■ ■ ■

Где была эта строчка

до того, как осела в стихах,

распускалась, как почка,

на весенних ветвях?

Вечно шастала рядом,

непрестанно воруя моё:

голый парк за оградой, —

небоветра родное жильё.

Нищебродкой ходила,

собирая обглодыши слов,

в тайном месте хранила,

забывая, где прячет улов.

Подступала удушьем,

бессловесной оскомой во рту,

с показным простодушьем

обнажала свою наготу.

И когда я решил: всё забыто,

не хочу вспоминать про неё,

сумасшедшим кульбитом

точно встала на место своё.

■ ■ ■

Старость — время обратной перспективы:

вновь тасуешь всё те же мотивы,

но они стремятся не в точку схода,

а в хаос расхода.

Так расходятся волны от центра взрыва,

нарастает боль в созреванье нарыва,

так уходит, смеркаясь вдали, сиянье

в тьмы закланье.

Как бы так исчезнуть, пропасть, испариться,

чтоб ни зверь, ни ангел, ни хищная птица

не могли никогда ни судьбы, ни сле´да

твоего проведать.

Стать пучком летящих в пространстве линий,

пронизающих синий межзвёздный иней

в остановленном времени, став его частью...

Это счастье.

■ ■ ■

Хватит маяться дурью, просто смотри кино

своей жизни, покуда идёт оно.

А порвётся лента, и мастера склеить нет,

из проектора хлынет холодный и ясный свет.

В этом свете нещадном расплавятся боли разлук,

только звук сохранится, бессмертный и чистый звук.

Он заменит пространство, он станет звенящий зенит,

словно кончилась музыка, только струна дрожит.

В нём смыкаются смыслы, концы и начала времён,

и не нужно шептать неуклюжее слово: “спасён”.