Авторский перевод с украинского. Текст в оригинале находится здесь.

— Смотри, Юлька, как тот чувак на Брежнева похож, — сказал Ви­тёк. — Вон, брови-то какие!

     Все, кто стоял рядом с ними на платформе станции метро Шу­ляв­ская в это воскресное утро, как по команде уставились туда, куда указывал Витёк — на стену напротив, где рядом с названиями станций висел рекламный плакат.

     — Мам, а кто такой Брежнев? — спросила четырехлетняя Настя.

     — Брежнев — это… хм… — Юля затруднилась с объяснением.

     — Брежнев это был у нас такой плохой правитель, он, как твой дед, хотел, чтобы мы все были одинаковыми, бедными и тупыми, никуда из страны не выезжали и не знали, как люди в мире живут, — сказал Витёк дочери.

     — А ну прекрати сейчас же при ребенке политику разводить! — на­кинулась на него Юля. — Ты забыл, куда мы едем? Ты забыл, зачем мы едем?

     Витёк криво ухмыльнулся и хотел сказать что-то ужасно саркастичное, но тут как раз подъехал поезд.

     А ехали они, собственно, на выставку кошек во Дворец пионеров. Но это была не простая воскресная вылазка. Это была особая миротворческая спецоперация. Две недели назад Витёк в дым разругался со своим тестем Александром Михайловичем. До драки дело не дошло, но было много взаимных проклятий, отказы от родства и классический уход с хлопаньем дверью. Только что отшумел Майдан, и только что “случился Крым” — и по семье Витька, как и по многим другим киевским семьям, прошел четкий водораздел: Витёк был за Запад и уход из имперских объ­ятий, в то время как Александр Михайлович знать не хотел никакого Запада и вот этого вот всего безобразия, и был за крепкий союз с Россией и за новую советскую супердержаву. На этой почве и расплевались.

     И вот ситуация: весна в разгаре, пора ехать на дачу, копать огород, сажать рассаду, но все дачные дела застопорились, потому что тестя с зятем не уговорить сойтись вместе на общий гектар.

     Чтобы их свести и как-то помирить, пришлось придумать хит­ро­умный план. Юля “внезапно” вспомнила, что давно обещала Насте котенка, и долго уламывала отца и мужа изобразить дружную семью, чтобы порадовать ребенка, и сойтись ненадолго в ближайшее воскресенье на выставке кошек, выбранной в качестве нейтральной территории.

     Пока медленный (экономия энергии в выходной день в бедной стране) эскалатор тащил их к бесконечно далекой верхней площадке станции Арсенальная, Юля в последний раз постаралась получше внушить Витьку, как тому следует себя вести.

     — И смотри, ни слова с папой о политике — понял?

     — А если он сам начнет?

     — Даже если сам начнет — не отвечай. Если хоть слово вякнешь о политике, то я тебе!.. — Юля яростно потрясла у Витька перед носом сжатым кулачком.

     Стоящие рядом пассажиры начали оглядываться, в их глазах читалось понимание. Витёк искоса посмотрел на Юлин кулак и слегка покривился. Он стоял на две ступеньки ниже, и из-за этого его взгляд снизу вверх исподлобья казался затравленным.

     На выходе из Арсенальной они купили мороженое для Насти, а заодно и для себя, и направились к Дворцу пионеров. Александр Михайлович уже ждал их там и поторапливал, то и дело названивая на Юлин мобильник.

     — Да, папа, идем уже… уже вышли из метро… уже совсем близко… ничего мы не “закопались” — мороженое покупали… — терпеливо отчитывалась в трубку Юля.

     Когда она начала произносить “вот уже дошли до…”, то столкнулась нос к носу с Александром Михайловичем вживую. Александр Михайлович укоризненно посмотрел на нее и отключил телефон.

     — Дедуля! — закричала Настя, бросаясь к нему.

     — Ах ты ж моя кыця! — Александр Михайлович подхватил Нас­тю под мышки и слегка повертел ее в воздухе.

     — А где мама? — спросила Юля.

     — В село к своим умотала, — Александр Михайлович поставил Настю на землю и кивнул в сторону Витька. — К таким же, как и он, бендерам.

     Витёк презрительно фыркнул.

     — Папа! Опять начинаешь?! Мы же договорились! — возмущенно вскричала Юля.

     — А шо я “начал”? Я ничего не “начал”, — тут же открестился Алек­сандр Михайлович.

     Он повернулся к Витьку. Оба с кислым видом взглянули друг на друга.

     — Здравствуйте, папа, — сказал Витёк.

     Витёк вообще-то был очень современный. Никаких этих “пап” и “мам” к родителям супруги. Имя-отчество, на “вы” — и всё. Если он и говорил когда-нибудь Александру Михайловичу “папа”, то только в случае разногласий и с высшей степенью презрения. Не почтительное сыновье “папа”, а с подтекстом: “Какой вы там еще мне папа! В зеркало на себя посмотрите!”

     — Доброго дня, сынок, — ответил Александр Михайлович. Его “сынок” тоже прозвучал, как “В гробу я видел такого сынка!”

     Дворец пионеров был возведен на склонах Днепра еще в те времена, когда неизвестный Насте бровастый Брежнев только начинал свою государственную карьеру. Это была скучная трехэтажная коробка из бетона, которая не напоминала бункер лишь потому, что фасад был выполнен из стекла.

     В вестибюле, напротив входа, стоял стол. За ним сидели мужчина и женщина, собиравшие с посетителей за билеты. На столе стояли пластиковые стаканчики; за одним из стульев притаилась початая бутылка с вином. И женщина, и мужчина были необычайно оживлены.

     — Три взрослых и один детский, пожалуйста, — сказала Юля, доставая кошелек.

     — Два взрослых! — сварливо вмешался Александр Михайлович. — Мне со скидкой! Что, не видно, что я пенсионер?

     Александр Михайлович был на взводе. Он был раздражен встре­­чей с зятем и теперь искал повод для скандала. Но типичного киевлянина не так-то просто вовлечь в скандал. Киевляне отточили до совершенства способность ускользать от скандалов.

     — Конечно, вам со скидкой! — покладисто и даже как-то радостно откликнулся билетер. — Разумеется, со скидкой! Я, как вас увидел, сразу и подумал: вот этому человеку я дам со скидкой!

     — Еще полудня нет, а они уже пьянствуют, — бурчал себе под нос Александр Михайлович, когда семья поднималась по лестнице. Он был недоволен, что ему не дали поскандалить.

     — Видно, выручку празднуют, — предположила Юля.

     В фойе второго этажа было шумно. Людей было так много, что в их толпе не сразу можно было различить кошек. Кошки, похоже, мол­чаливо признавали, что они здесь в меньшинстве: вели себя тихо, жались поближе к хозяевам или забирались в дальний угол клеток и поворачивались к посетителям спиной.

     — Мама, смотри! Мейнкун! — вскрикнула Настя и потащила Юлю к женщине, державшей крупного серого котенка. Это был подрощенный котенок-подросток; он то и дело порывался выкрутиться из хватки хозяйки, и его взгляд был уже не бессмысленный, а любознательный, с пробивавшейся в глазах искрой кошачьего разума.

     — Последний остался. Берите, пока и этого не купили, а то их очень хорошо раскупают, — хозяйка сунула котенка в руки Насти. Настя тут же растаяла.

     — Мама, купим! Мы же хотели мейнкуна!

     — Что тут у вас? — спросил подоспевший Александр Ми­хай­ло­вич.

     — Дедушка! Смотри, какой мейнкун! — Настя потрясла перед ним котенком.

     Александр Михайлович подслеповато вперился в вертящегося зверька.

     — Что это еще за диво?

     — Мейнкун — американский кот, — объяснила хозяйка.

     — Американский кот? Американский?! — повторил Александр Михайлович злым голосом, срывающимся в какую-то особо въедливую интонацию. Все сразу поняли, что грядет что-то ужасное.

     — Зачем тебе этот американский кот? — сказал Александр Михайлович Насте. — Посмотри, какой он гадкий, противный! Что, нету разве хороших нормальных котов?

     Настя поняла, что у нее хотят отнять мечту. Она вцепилась покрепче в котенка и приготовилась плакать.

     — Нет уж, давайте купим именно этого кота, — проявил внезапный энтузиазм Витек, выдвигаясь вперед и доставая бумажник. — Именно американского.

     Александр Михайлович, багровея от злости, повернулся к стоявшим поблизости продавцам кошек.

     — Где у вас тут русские коты продаются?

     Продавцы кошек с интересом наблюдали за этой сценкой и, очевидно, уже успели сформировать о ней свою гражданскую позицию. Некоторые многозначительно ухмылялись, кое-кто качал головой.

     — У нас чисто русских котов нету, — сказала одна женщина. — Но если хотите, вон, Люся сибирских продает.

     Александр Михайлович почесал нос в размышлении.

     — Сибирские — тоже хорошо. Сибирь — русская земля. Где они там, ваши сибирские?

     — У меня сибирские, у меня! — откликнулась из конца ряда продавщица сибирских.

     Александр Михайлович ринулся к ней.

     — Вот, гляньте, какие славненькие! — женщина продемонстрировала ему в охапке двух котят. — Два братика.

     Котята вяло свисали с ее рук; их мордочки имели несколько удрученное выражение, как будто они хотели сказать “вот такие уж мы сибирские коты”.

     — Что-то они у вас мало похожи на сибирских, — на всякий случай придрался Александр Михайлович.

     — Как это “мало похожи”! — возмутилась женщина. — Вот я вам их маму покажу!

     Она вытащила из клетки облачко шерсти с флегматичной мордочкой и поболтала им перед носом Александра Ивановича:

     — Вот мама! Чистейшая сибирячка! Добрая и вежливая кошечка.

     Александр Михайлович и сибирская мама со взаимным изумлением уставились друг на друга. В глазах у доброй и вежливой кошечки читался немой вопрос: “Что тебе нужно от меня, добрый человек?”

     — Ладно, беру. Давайте мне вот этого… Или лучше — того, — ре­­шил Александр Михайлович.

     Тут котозаводчица внезапно проявила тонкое понимание конъюнктуры.

     — Нет-нет, — твердо сказала она. — Они у нас тут единственные сибиряки, других вы не найдете. А я их только в комплекте продаю. Они же братики, их разлучать — издевательство.

     Александр Михайлович хотел уже было начать ругаться, но вдруг ему в голову пришла одна очень интересная мысль.

     — Беру обоих, — решительно сказал он.

     Он отсчитал деньги за “комплект”, схватил обоих котят и пошел искать в толпе родню.

     — Вот! — крикнул он издалека Витьку, размахивая котятами. — Аж два сибирских кота! Двух сразу купил! А знаешь почему? Потому что они братья, а русские своих не бросают!

     — Папа, ты сдурел! — ахнула Юля.

     — Ух, какие хорошенькие! — восхитилась Настя. — У нас теперь три котика!

     Витек набычился и промолчал, но было видно, что он обдумывает ответный удар.

     Сибирских товарищей поместили в большую хозяйственную сумку в компанию к американцу.

     — Но это временная мера! Я их у себя держать не буду! Ты, папа, их купил — ты их к себе и заберешь! — заявила Юля.

     Пока семья смотрела “шоу кошек”, Витек незаметно вернулся в угол, где торговали котятами, прошел вдоль клеток, читая названия пород, и остановился перед табличкой “британская кошка”.

     Немного позднее он вынырнул из толпы и предъявил ошалевшей семье дымчатого котенка с желтыми глазами и прижатыми ушами.

     — Вот! Британский! Чистый англосакс! — сказал он, глядя в упор на Александра Михайловича, пожелтевшего от геополитической ненависти.

     — Боже мой! Боже мой! Вы оба сдурели! — вскричала Юля.

     — Ура! Еще котик! — возликовала Настя. — Серенький!

     Александр Михайлович собрал волю в кулак, из последних сил сдержался и промолчал. А сам, должно быть, подумал: “Вот ведь англосаксы: и сами злые, и кота злого вывели — вон уши-то как злобно прижал!”

     Теперь был его черед делать вылазку по рядам с клетками. Через некоторое время он вернулся и поболтал перед Витьком маленьким сиамским котенком, которого он держал за шкирку. Но Витёк только головой дернул.

     — Ну и ладно, — сказал он, не слушая Юлины причитания. — Это сиамец, а Сиам — это то же самое, что и Таиланд. У Украины с Таиландом хорошие отношения.

     Александр Михайлович отошел в сторону и раскрыл свой за­мас­ленный пенсионерский бумажник. Он пересчитал смятые гривны и понял, что денег у него осталось только на метро. Он собрался уже сдаться и выйти из битвы котами, но тут к нему приблизился какой-то субъект и вкрадчиво спросил на западенском диалекте, в котором слышались характерные металлические переливы:

     — Добродию, цэ вы руськых котив шукаетэ?

     Он приоткрыл небольшой полиэтиленовый пакет. Оттуда на Алек­сандра Михайловича выглянуло странное голое существо, похожее на маленького инопланетянина. Чудище открыло пасть, полную мелких острых зубов, и запищало.

     — Что это за жуткий страшняк? — Александр Михайлович был шокирован.

     — Цэ натуральный донской сфинкс! — отрекомендовал западенец. — За так отдам, бо це трошки нэкондыция, у него хвостик с заломом. Нате прямо с пакетиком.

     Александр Михайлович вернулся к семье и с торжеством показал зятю маленькое голое чудище.

     — А этого ты видал? Донской казак!

     Витёк, считавший, что он разбил тестя подчистую, потерял дар речи.

     Юля чуть не зарыдала.

     Донского упаковали в сумку. Сумка забугрилась и зашипела.

     Битва котами была окончена, но все же не совсем в пользу Александра Михайловича, потому что, по его же просьбе, донской кот пополнил стан англосаксов.

     — Сибирских возьму, — сказал Александр Михайлович, когда они были уже на платформе метро. — А этого голого берите себе, я его боюсь, он на черта похож.

     Александр Михайлович аккуратно отделил сибирских братьев и геополитически нейтрального сиамца от общего комка котов и распределил их по карманам своей демисезонной куртки.

     — Я в этих карманах в девяностые по килограмму картошки носил, а иногда еще и сверху кулек с кислой капустой прикладывал, — похвастался он.

     Обогащенная котами семья разъехалась в разные стороны: Алек­сандр Михайлович к себе на Левобережную, остальные — на Вы­ставочный Центр.

     — Шесть котов… Шесть котов… — тихо причитала Юля.

     Витек молчал.

     — Пап, а наши котики будут дружить с дедушкиными? — спросила Настя. — Они будут с ними играть?

     Витёк осторожно приоткрыл сумку и заглянул внутрь: трое котят, примирившись с судьбой, спали, сбившись вместе в разно­цветный пушистый клубок; британец и донской сфинкс тесно прижимались к более крупному американцу, видимо, признав в нем естественного лидера.

     — Может, будут играть. А может, и подерутся, — ответил Витёк.

2017 г.