Полдень. Жара. Красная площадь.

     Раскаленные камни под моими ногами — их жар чувствуется даже через пенно-белую подошву кед — отражение неба над головой. Давно в Москве не было таких жарких дней.

     Справа от меня — красные стены Кремля, когда-то бывшие белыми. Отчего они покраснели за века — о, можно долго про это рассуждать, но я не люблю очевидных метафор, поэтому ничего не скажу.

     Слева сверкает полный туристами ГУМ, а впереди… Впереди лежат отнюдь не милые кости Вождя, из-за которых опять спорят церковники и монархисты, недавно выпустившие фильм “Мумия”, и коммунисты. Хоронить или нет? Что важнее — чувства верующих или интерес китайских туристов-паломников? Давно в Москве не было таких жарких споров.

География этого города состоит из кладбищ. Где-то там, по правую руку от меня — Троекуровское, чуть в сторону — Ваганьковское, по левую — Введенское. Далеко впереди — Борисовское, где лежит Алексей Навальный, похороны которого полтора года назад вызвали еще большие споры. Тогда, в черном феврале 2024 года, интеллектуалы всего мира просили отдать тело Алексея матери — и, как положено интеллектуалам, ссылались на традицию мировой культуры. Упомянули, само собой, Ахилла и Пилата, которые милосердно вернули родным уже мертвого Гектора и еще не воскресшего Христа. А кто-то в Сети вспомнил ее — Антигону, греческую героиню, которая отдала жизнь, чтобы оплакать смерть брата, потому что знала: иначе мир ждет чума, война и гибель.

     Камни под ногами и не думают остывать. Грозный, Сталин, Ленин, Ельцин, Немцов, Навальный, Пригожин — они все про­шли по ним когда-то — и ушли в небытие. Но ушли ли?

     Хоронить нужно всех. Это нужно живым. Древний трагик Со­фокл написал именно об этом.

Антигона — героиня одноименной трагедии древнегреческого драматурга Софокла, жившего в V веке до нашей эры. Ее отцом был царь Эдип, который по неведению убил своего родителя Лая и взял в жены собственную мать Иокасту, чем вызвал в Фивах мор. Узнав о своем преступлении, Эдип не только ослепил себя и отправился в изгнание (в котором его сопровождала дочь), но и проклял свое потомство. Проклятие сбылось: его сын Полиник пошел войной на родной город, под стенами которого сошелся в схватке с родным братом Этеоклом, защищавшим Фивы. Они убили друг друга, но если Этеокл был похоронен с почестями, то Полиник остался непогребенным. Новый царь Фив Креонт под угрозой казни запретил его оплакивать и предавать земле.

     Антигона тайком пробралась к телу брата и совершила над ним похоронный ритуал. За это ее приговорили к смерти — гордеца и самодура Креонта не остановило, что девушка была невестой его сына Гемона, как не остановили его и мудрые слова провидца Тиресия. Итог предсказуем: после смерти Антигоны Гемон покончил с собой, как и жена Креонта, которая не смогла перенести смерть сына.

Cофокл утверждал, что изображает людей такими, какими они должны быть, в отличие от своего современника Еврипида — тот показывал людей такими, какие они есть в действительности.

     Это и правда так. Герои Еврипида противоречивы и полны со­мне­ний, а их внутренний, душевный конфликт не уступает внешнему: такова Федра, разрывающаяся между страстью к пасынку и долгом перед мужем, такова и Медея, выбирающая между местью и любовью к сыновьям. Персонажи Софокла — цельные, они имеют сильный характер и не сомневаются в своих действиях. Антигона, одержимая идеей долга перед мертвым братом, отказывается от счастливой и богатой жизни царской невестки и будущей правительницы города, ни разу не жалея об этом, уверенная в правильности своего поступка.

     Трагедия держится на противопоставлениях. Софокл вначале сталкивает Антигону и ее сестру Исмену, которая не может отказаться от роли смиренной греческой женщины, тем более — нарушить строгий приказ царя. Потом — Антигону и Креонта, и их диалоги — настоящий поединок не двух людей, но закона и Закона, морали и Морали, земного и сиюминутного — и божественного вечного.

     Это — основная идея Софокла: нельзя нарушать извечные законы, данные богами, в угоду прихоти царей.

     Поступок Антигоны объясняется двумя причинами. Первая — любовь к Полинику: для нее он не враг, предатель и мятежник, а брат. Она прекрасно знает, что его непогребенная душа будет вечно страдать в Аиде и не найдет покоя: Креонт, запретив похороны, мстит уже поверженному врагу. Вторая — верность богам Олимпа, что поставили уважение к останкам в число нерушимых законов, без соблюдения которых человеческая цивилизация невозможна. Героиня Софокла приносит себя в жертву не только ради одного мертвого — но и ради сотен живых, которые могут пострадать от божественного гнева.

Человечество осознало важность похорон еще на заре своего существования: первые погребения появились 40 тысяч лет назад у не­ан­дертальцев. Об этом свидетельствует открытие в 1908 году захоронения в пещере Ле-Мустье во Франции: там был погребен неан­дер­тальский юноша 16–18 лет. В гроте Тешик-Таш в Узбекистане ученые нашли другую древнюю могилу — фрагменты черепа 8–9-летнего ребенка, окруженные рогами горного козла.

     В доисторическом обществе довольно быстро сформировалась вера в “живого мертвеца”, которая заключалась в наделении мертвого сверхъестественными свойствами, в том числе способностью к физическому воскрешению. Именно поэтому похоронные ритуалы были так важны: если провести их неправильно, покойник мог вернуться с того света и начать вредить людям: пить кровь, убивать детей, приносить стихийные бедствия или болезни.

     В похоронах многих народов участвовали плакальщицы: они громко причитали и восхваляли почившего, не только выражая общую скорбь, но и задабривая его душу.

     Первобытные ритуалы встречаются и сегодня — у коренных народов. Например, австралийский исследователь Дуглас Локвуд в своей книге “Я — абориген” описывает такую сцену:

     Когда тело покойника готовят к погребению, кто-нибудь из его близких — дядя, внук или ближайший друг — вдувает дым ему в ноздри и глаза, а в уши вставляет затычки из чайного дерева. Дым вызовет в глазах слезы и помешает духу умершего подсматривать за родственниками, не даст ему вынюхивать их, а затычки в ушах — подслушивать. Все аборигены боятся, что тени умерших вернутся и будут их преследовать. Они горячо умоляют покойника:

     — Итак, прощай, старик. Только не возвращайся!

     — Ты покидаешь нас. Не возвращайся!

     — Со временем мы все там будем. Не возвращайся, старик!

     — Жди нас терпеливо. “Другое место” — хороший лагерь, старик. Смотри не возвращайся! Делай что хочешь, но не возвращайся!

     Волосы покойника срезают и прячут. Труп заворачивают в полоски коры чайного дерева и эвкалипта, чтобы вороны и ястребы не расклевали его. Здесь он будет находиться два года. За это время мясо сгниет и останутся только белые кости. Их собирают, покрывают красной охрой, кладут в полое бревно и несут в пещеру или на берег.

     Родичи, которые несут бревно с костями, умоляют тень умершего:

     — Теперь ты лежишь на красивой поляне среди чайных деревьев. Я до-о-олго нес тебя обратно в родную страну, так сделай же что-нибудь и для меня. Пошли нам, старик, хороший урожай.

     Переноска костей служит сигналом для исступленных траурных воплей, не похожих на звуки, производимые людьми: все женщины семейства умершего, не переставая, истерически воют. Хотя покойник скончался два года назад, они теперь наносят себе удары ножами и камнями, полосуют тело колючей проволокой. Ранения должны заставить женщину кричать искренно, и, безусловно, они достигают своей цели. Если она распалилась недостаточно, то, чтобы усилить скорбь, ударяет себя по голове бумерангом. Некоторые предпочитают пользоваться лезвием топора или бьются головой о землю.

Если задуматься, Антигона — плакальщица. Она не ранит себя, не поет погребальные песни — всего лишь засыпает тело Полиника горстью земли. Но этот жест — дань памяти тысячелетней традиции, защита от гневных духов Преисподней и напоминание (себе, Фивам и зрителю), что такое быть человеком и с чего начинается человечность. В этом — истинный Софокл: всего один жест, но как же много он значит!

     Образ Антигоны любили романтики, что неудивительно: гордая, сделавшая все по-своему, не побоявшаяся царя и общественного мнения девушка не могла не вызвать отклик в сердцах поэтов и художников, которые культивировали мятеж.

     Первым к ее истории обратился немецкий поэт Гельдерлин.

     Интерес к греческой героине вырос и в двадцатом веке, во времена войн, когда людям требовался образец стойкости и бесстрашия. Исследователь Стивен Вилмер замечает, что характерной чертой постановок конца двадцатого и двадцать первого веков является тенденция к идеализации одной из сторон трагического конфликта — Антигона с ее устремлениями обладает большей моральной силой, становясь синекдохой людей и сообществ, по той или иной причине подвергаемых маргинализации. В 1917 году, во время Первой мировой войны, немецкий писатель Вальтер Газенклевер представляет свою версию греческой трагедии, построенную на антитезе милитаризма и пацифизма: античные Фивы в ней подозрительно напоминают Германию военного времени. В 1943 году французский драматург и сценарист Жан Ануй ставит свою версию “Антигоны” в оккупированном фашистами Париже и вкладывает в уста героини отчаянный призыв не подчиняться насилию.

     В 2013 году к Антигоне обращается российская драматургиня Ася Волошина (сейчас известная как Esther Bol). Исследовательница из Кракова Катажина Сыска, анализируя текст Волошиной “Антигона. Редукция”, называет его “Перформансом бунта” и соотносит его с такими политическими событиями в России 2011—2012, как массовые протесты против фальсификаций на выборах и “панк-молебен” группы Pussy Riot.  “Волошина конструирует свою Антигону как фигуру политического и гендерного эксцесса, действующую в специфическом контексте цифровой эпохи. Мы приходим к выводу, что эта пьеса, будучи документом своего времени, остается весьма актуальной в контексте нынешних попыток осмыслить социокультурные причины слабости антикремлевского сопротивления”, — пишет исследовательница.

     Она добавляет, что современный театр часто обращается к мифу об Антигоне тогда, когда политическая и социокультурная обстановка заставляет заново осмыслить отношения индивида и власти вообще, и женского гражданства в частности.

     Иными словами, уместно говорить об Антигоне не как о героине отдельного произведения или мифа, но как об архетипе. Антигона — это всегда действие, следование общечеловеческим ценностям, бесстрашное противостояние системе, любовь к ближним, отсутствие корысти и способность на жертву.

     Встретить греческую героиню можно под любым именем и в самых неожиданных произведениях — даже в супергеройских блокбастерах. Например, Наташа Романофф в исполнении Скарлетт Йоханссон в фильме “Мстители. Финал” бросается с обрыва, чтобы спасти жизнь своего друга, а заодно всю Вселенную, и остановить безумца Таноса, который хочет разрушить привычный для мира ход вещей в угоду собственным страхам и комплексам. Чем не Антигона?

     Но самую необыкновенную трактовку образу Софокла дал не писатель, а психоаналитик Жак Лакан. Исследователь Лакана Дмитрий Бочков в своей работе “Антигона в башне из слоновой кости: от этики к эпистемологии психоанализа” пишет:

     Принимая решение похоронить брата и осознавая, что ее ждет наказание, Антигона ответственно следует своему желанию и принимает последствия — в этом и заключается этический принцип желания, формирующий рамки аналитической ситуации. Лакановская Антигона в своем действии совершает переход через границу — ἄτη, ате, “предел, за которым, преодолев его, человеческая жизнь не способна остаться надолго”; вход в это дегуманизирующее пространство приводит к очищению, катарсису. В идее следования своему желанию, в том виде, как она представлена в “Антигоне”, несложно увидеть тенденцию к трагическому саморазрушению.

     Трактовка Лакана дает пищу к размышлению о том, что такое подлинная человечность — и какая человечность нужна нам на самом деле.

Мне хочется назвать “Антигону” Софокла прародительницей ан­ти­утопий. Если мы посмотрим на классические произведения этого жанра — “1984” Оруэлла, “Дивный новый мир” Хаксли, “Время, вот твой полет” Брэдбери, уже ставшие легендами фильмы “Эквилибриум” или “Голодные игры”, — то заметим, что конфликт в них строится по одной схеме. В некое общество, которое живет по новым, современным законам, приходит герой-революционер, несущий в себе отнюдь не новые, а старые, базовые идеалы: любовь, милосердие, храбрость, справедливость и доброту, стремление к равенству и свободе.

     В фильме “Обливион” 2013 года таким героем является Джек Харпер — техник по обслуживанию дронов. Жертвуя собой в войне людей против искусственного интеллекта, он цитирует найденную в развалинах нью-йоркской библиотеки книгу стихов Томаса Маколея “Песни Древнего Рима”: “И смерти нет почетней той, / Что ты принять готов / За кости пращуров cвоих, / За храм своих богов”. Снова кости близких и боги. Точь-в-точь как в трагедии Софокла.

Я утверждаю, что миф об Антигоне — самый главный для современной России. В моей стране сегодня снова идет война с мертвыми. Тело Алексея Навального не хотели отдавать матери, тела многих убитых в Украине не выдаются родственникам, а количество потерь на фронте постоянно занижается. Больше нет легендарного театра Виктюка с его “Федрой” и “Служанками” — есть сцена “Мельников” с безликими постановками. Больше нет музея ГУЛага, а памятные таблички о расстрелянных в годы репрессий сбиваются с домов активистами ультраправого движения НОД.

     Тот, кто говорит о потерях, признается врагом народа. Тот, кто хочет оплакивать, презирается — мы страна победителей, говорят нам, мы великие, а великие не должны рыдать, они должны гордиться.

     Мне хочется вспомнить две вещи: миф об Исиде и Осирисе и сказку Андерсена “Снежная Королева”. И там, и там главного героя воскрешает женщина — своими горячими слезами. Слезы — жидкость жизни, гораздо более яркий и значимый образ, чем кровь: мертвый может кровоточить, плакать может только живой.

     Но мы не должны быть живыми, говорят нам. Быть живым — значит быть свободным. Быть живыми — значит иметь выбор.

     В 2023 году люди моей страны выходили к памятникам Леси Украинки и Тараса Шевченко, несли к ним цветы и игрушки. В 2024 году на Сахаровском проспекте оставляли уточек и портреты Навального. Людей моей страны прогоняли дубинками — потому что государство запретило оплакивать того, кого оно назвало врагом. Государству неважно, что его враг — это чей-то брат. Опять неважно, Софокл.

     Но правда в том, что, пока мы не похороним своих мертвецов, они будут вмешиваться в нашу жизнь и влиять на нее, предопределяя нашу судьбу. И это уже происходит: с новых памятников поднимает голову Сталин, новой пионерии улыбается Ленин, новым политзэкам ухмыляются Ежов и Ягода. С хоругвей “Бессмертного полка” мученически смотрят умершие деды — а их внуки, салютуя “великому Прошлому”, запускают ракеты по Краматорску, Киеву, Львову, бросая в мир мертвых тысячи людей.

     Пока мы не похороним своих мертвецов, мы не сдвинемся с места. Мы не сможем уйти в будущее, постоянно разрывая кости прошлого и тряся ими как знаменем.

     Пока мы не оплачем своих мертвецов, мы останемся в Травме. Многовековой — заново повторяя и переживая ужас войн, горе репрессий, кошмар крепостного права. Мы не сможем выйти в мир живых.

     Похоронить — не значит забыть.

     Похоронить — значит сбросить с себя власть мертвых.

     Я хочу, чтобы моя страна плакала.

     Я хочу, чтобы у нее было будущее.

     У нее — и у мира.

2025 г.