О поэзии Сергея Михалкова [1]

Сергея Владимировича Михалкова я впервые увидел 15 января 1991 года. Точное число помню потому, что в этот день, день столетия Мандельштама, открывали мемориальную доску на том московском доме, где Мандельштам когда-то жил. Вел церемонию открытия почему-то Михалков. Совершенно не помню того, что он говорил (хотя легко могу себе представить), но зато в памяти четко отпечаталась звучащая картинка: ведущий церемонии торжественно срывает с мемориальной мандельштамовской доски покрывало, и оркестр начинает играть гимн Советского Союза, слова к которому, тогда, впрочем, не прозвучавшие, в соавторстве написал тот же Михалков. Хорошо помню и брезгливые гримасы на лицах собравшихся почтить память Мандельштама, которые привычный ко многому Михалков как бы не замечал, благо высокий рост легко позволял ему спокойно игнорировать почти всеобщее недоумение и презрение.

     Интонации брезгливости и презрения всегда окрашивали имя Сергея Михалкова, когда о нем заходила речь в том кругу, к которому я имею честь и счастье принадлежать. И вот теперь мне захотелось попробовать разобраться в феномене михалковской поэзии не на основании знакомства с двумя-тремя стихотворениями и пятью-шестью отрывками, которые широко известны, а в процессе внимательного прочтения всего корпуса текстов этого автора. Воспоминания, анекдоты и сплетни о Михалкове в расчет приниматься не будут.

1.

В свой довоенный период Михалков написал несколько стихо­творений, трактующих классическую тему “О назначении поэта и поэзии”. Некоторые из этих стихотворений ожидаемо изображают поэта квалифицированным работником, обслуживающим разнообразные нужды государства и коммунистической партии. Таково, например, раннее михалковское стихотворение “О песне”, в котором некий “начальник политотдела” укоряет поэта за не­достаточную вовлеченность в общее для всех дело строительства социализма. Стихотворение завершается следующим образом:

Он ушел. Я взялся за дело

И подумал товарищу вслед:

“Если б каждый хороший поэт

Был работником политотдела!”

Таково и написанное в 1940 году, во время финской кампании стихотворение с характерным названием “Советский поэт”. В нем Михалков откровенно варьирует образность уже разошедшихся к тому времени на плакатные лозунги строк Маяковского из его стихотворения “Домой” (1925):

Я хочу,

          чтоб к штыку

                    приравняли перо.

С чугуном чтоб

          и с выделкой стали

о работе стихов,

          от Политбюро,

чтобы делал

          доклады Сталин.

     Сравните со строками о советском поэте в стихотворении Ми­халкова:

Когда у людей появлялась усталость,

Но был невозможным привал,

Чтоб легче бойцам утомленным шагалось,

Он песню бойцам сочинял.

И красноармейцы, герои-ребята,

Умели ту песню ценить —

Они говорили, что только с гранатой

Слова ее можно сравнить.

Что так в ней поется и так говорится

О нашей любимой стране,

Что песня должна в арсенале храниться

С оружьем другим наравне.

     Перекличка с Маяковским, разумеется, не была в стихотворении Ми­халкова случайной. Объявленный Сталиным в 1935 году “луч­шим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи”, Мая­ков­ский служил для младшего автора одной из главных ролевых моделей. Об этом Михалков прямо написал, например, в ко­рот­кой за­метке 1937 года с соответствующим названием “Наше пе­ро должно быть боевым оружием”: “Пусть каждого из писателей в пред­сто­я­щей работе вдохновляет образ Владимира Маяковского, неутоми­мого агитатора за дело рабочего класса, величайшего гражданского поэта, голос и перо которого были неотделимы от советской власти”.

     Важнейшая разница между Маяковским и Михалковым заключается, однако, в том, что они принципиально по-разному относились к качеству обслуживающей государство продукции.

     Маяковский работал над своими функциональными стихо­творениями истово; он придавал очень большое значение тому, как они были сделаны. Реплика из его автобиографии 1928 года “Несмотря на поэтическое улюлюканье, считаю «Нигде кроме как в Моссельпроме» поэзией самой высокой квалификации” абсолютно честно и адекватно отражает общий настрой Маяковского как автора агитационных и рекламных стихотворений.

     Михалков об инструментовке и отделке своих поэтических текстов, за редкими исключениями, заботился не так рьяно. Его главная цель, как правило, состояла в том, чтобы максимально точно угадать задание, которое ставил перед ним текущий момент (часто — в лице руководящих товарищей) и побыстрее зарифмовать решение этого задания. Многие тексты Михалкова были как будто наспех собраны из конструктора, чтобы их получилось легко пересобрать, если возникнет новое задание, чуть-чуть или кардинально корректирующее предыдущее.

     Соответственно, и отношение Михалкова к качеству своих текстов было гораздо более снисходительным, чем отношение Маяковского к качеству своих. Какой смысл бережно пригонять слова друг к другу, если впоследствии они могут быть переставлены в совершенно ином порядке? Сгодится и то, что получилось, лишь бы общий посыл и смысл были ясны читателям. Две финальные строки хрестоматийного стихотворения Михалкова “Мой друг” (1939):

Он — девочка, он — мальчик,

Он — юный пионер!

     могут смешить и удивлять своей неуклюжестью, но ведь их иде­о­логическая подоплека понятна любому: СССР не патриархальное общество, поэтому в пионерскую организацию могут вступать как девочки, так и мальчики.

     Весьма откровенной и очень выразительной строфой завершил Михалков детское стихотворение “Рисунок”, впервые напечатанное в 1936 году:

Я карандаш с бумагой взял,

Нарисовал дорогу,

На ней быка нарисовал,

А рядом с ним — корову.

Направо — дождь, налево — сад,

В саду пятнадцать точек:

Как будто яблоки висят,

И дождик их не мочит.

Я сделал розовым быка,

Оранжевой — дорогу,

Потом над ними облака

Подрисовал немного.

И эти тучи я потом

Проткнул стрелой, так надо,

Чтоб на рисунке вышел гром

И молния над садом.

Я черным точки зачеркнул,

И означало это,

Как будто ветер вдруг подул,

И яблок больше нету.

Еще я дождик удлинил —

Он сразу в сад ворвался.

Но не хватило мне чернил,

И карандаш сломался.

И я поставил стул на стол,

И я как можно выше

К стене рисунок приколол.

Хотя он плохо вышел.

     Маяковский “рисунок”, который “плохо вышел”, не “приколол бы к стене” ни за что на свете. Его стихотворение, в которое вошли строки:

Двое в комнате.

     Я

          и Ленин —

фотографией

     на белой стене.

     написано со всем старанием, на которое поэт был способен.

     Чтобы сразу же показать, как Михалков пересобирал свои тексты, коротко сопоставлю здесь два его стихотворения, временна´я разница между которыми составляет три года.

     19 октября 1937 года поэт опубликовал в “Правде” абсолютно си­туативное, функциональное стихотворение “Совесть моя”, которое должно было лишний раз напомнить советским гражданам, за кого им следует голосовать на предстоящих выборах в Верховный совет:

Я — гражданин восемнадцати лет.

Я выбираю в Верховный Совет.

Выбрать, по праву, доверено мне

Лучшее имя в советской стране.

Кто он, которого выберу я?

Пусть мне подскажет совесть моя.

Где бы вы свой самолет ни вели,

Где бы ни плыли, и где бы ни шли,

Где бы ни строили мы города,

Лучшее имя с нами всегда!

Если ты ранен в жестоком бою,

Если у гибели ты на краю,

Рану зажми. Слезы утри.

Лучшее имя вслух повтори.

Воздухом синим, течением рек,

Помощь пришлет тебе тот человек.

Если за подвиг, за доблесть в бою

Орденом грудь украшают твою,

Знай, что в пожатиях тысячи рук —

Лучший товарищ — твой вождь и твой друг!

Если ты песню о счастье поёшь,

Если прямою дорогой идёшь,

Знай: ты идёшь не один, а вдвоём —

Лучшее имя в сердце твоём!

Многие в славе у нас имена.

Многих достойных взрастила страна.

Песни слагают о них и поют,

Дети на улице их узнают,

Названы именем их города,

Горные пики, морские суда.

Преданных партии выберу я,

Партия Сталина — совесть моя!

     27 марта 1940 года в “Комсомольской правде” были напечатаны ноты и слова “Песни о заветном имени”. В качестве автора музыки к этой песне был указан композитор Михаил Раухвергер. В ка­че­стве автора слов — Михалков. Строительным материалом для текста песни послужило стихотворение “Совесть моя”.

     Начальные его шесть строк, разрабатывавшие тему выборов в Верховный совет, Михалков отбросил. Первым куплетом песни стали седьмая–десятая строки “Совести”, только “вы” из стихо­тво­ре­ния автор поменял на “мы”, а последнюю строку — “Лучшее имя с нами всегда” он конкретизировал в соответствии с новым заданием всего текста:

Где бы мы свой самолет ни вели,

Где бы ни плыли, и где бы ни шли,

Где бы ни строили мы города,

Имя заветное с нами всегда!

     Вторым куплетом песни стала строфа, вынутая Михалковым из середины стихотворения (вновь с заменой “лучшего имени” на “имя заветное”):

Если ты песню о счастье поёшь,

Если по трудной дороге идёшь,

Знай: ты идешь не один, а вдвоём —

Имя заветное в сердце твоём!

     Третий куплет Михалков ловко сконструировал, выкинув из сти­хотворения две слишком натуралистические, не подходящие для оптимистической песни строки.

     Было:

Если ты ранен в жестоком бою,

Если у гибели ты на краю,

Рану зажми. Слезы утри.

Лучшее имя вслух повтори.

Воздухом синим, течением рек,

Помощь пришлет тебе тот человек.

     Стало:

Если ты ранен в жестоком бою,

Если у гибели ты на краю,

Воздухом синим, течением рек,

Помощь пришлет тебе тот человек.

     И только два последних куплета Михалков сочинил специально для “Песни о заветном имени”:

Многим отважным и честным сердцам

Тот человек заменяет отца.

Имя его не затмится в веках,

Имя родное на всех языках.

Сталин — он с нами везде и всегда,

Он — путеводная наша звезда!

Нету на свете у нас никого

Ближе его и роднее его!

     В итоге ситуативное пропедевтическое стихотворение о необходимости выбирать в Верховный Совет СССР “преданных партии” Сталина коммунистов, преобразилось в текст песни лично о Сталине. Мы еще многократно убедимся, что подобные манипу­ля­ции с собственными поэтическими текстами были не исключением, а всегдашним правилом Михалкова.

2.

Сочинять текст песни Михалкову в 1940 году было далеко не впервой. Более того, в начале литературной карьеры Михалков позиционировал себя как поэта-песенника в первую очередь. Уже второе из опубликованных им стихотворений называлось “Казачья песня” (1929):

Качалась степь осокою,

Гармонь рвала бока…

…Казачка, черноокая,

Любила казака…

     Именно как автора песенных текстов Михалков изобразил себя в процитированном выше стихотворении “Советский поэт”. И в воображаемом диалоге с “начальником политотдела” из сти­хо­тво­рения “О песне”:

Стал мне ворот рубашки тесен.

Разговора суть не пойму.

— Разве мало написано песен? —

Говорю я скромно ему.

Делят славу поэты наши

С композиторами пополам.

Разве мало хороших маршей?

Разве это, по-вашему, хлам?

Или, может быть, в тракторном гуде

Наши песни уже не слышны?

     И, например, в посвященном Ярославу Смелякову стихотворении “Песня”:

На большой земле Советов,

На строительстве страны,

Как бойцы и как поэты,

Как строители нужны,

Потому что песен слово —

Боевых оркестров медь,

Потому что мы готовы —

Если надо — умереть.

     Приверженность Михалкова к написанию текстов для песен ле­гко объясняется тем обстоятельством, что политическое песенное слово в 1930-е годы было многообразно востребовано советским государством. Важным, несомненно, было и то, что за песенные тексты и воспроизведение песен на радио очень хорошо платили. Не отвлекаясь, как я и обещал, на анекдоты и сплетни, приведу здесь лишь агитационное михалковское стихотворение 1937 года, ясно и, может быть, невольно демонстрирующее, какое огромное значение поэт придавал расставанию с каждым заработанным им рублем:

Чтобы над нашей границей законной

Пулям не петь, не кружить воронью, —

Рубль заработанный,

Рубль сбереженный

На оборону отчизны даю!

Чтобы не быть нашим нивам сожженным,

Чтобы садам не погибнуть в бою,

Рубль заработанный,

Рубль сбереженный

На оборону отчизны даю!

Чтоб не посмели втереться шпионы

В честную нашу большую семью,

Рубль заработанный,

Рубль сбереженный

На оборону отчизны даю!

Чтобы отчизною вооруженный

В непобедимом стоял я строю,

Рубль заработанный,

Рубль сбереженный

На оборону отчизны даю!

     Две строки о шпионах, пытающихся “втереться” в “честную нашу большую семью”, появились в этом стихотворении Ми­хал­кова 1937 года закономерно. Параноидальное стремление выяв­лять внешних и внутренних врагов страны было важной составляющей советской идеологии. С помощью средств массовой информации оно старательно растравлялось в сознании советских людей, набирая силу от 1920-х до конца 1930-х годов, так что Ми­хал­ков с его пониманием задач поэзии и поэта с неизбежностью должен был принять участие в этом процессе.

     Впервые за раскрытие темы внутренних врагов Михалков взял­ся в длинном стихотворении “Чекист” 1933 года, из которого я здесь приведу финальные строки:

Сегодня, когда в районе

Я вижу, как враг неистов,

Как зорки на страже хлеба

станица, село, аул,

Я чувствую прикосновенье

товарищеской ладони,

Я вспоминаю чекиста,

Работника ОГПУ.

     Напомню, что осенью 1932 года власть, стремясь сломить сопротивление крестьян коллективизации, изъяла у населения запасы зерна, так что к зиме 1932–1933 годов в деревнях начался массовый голод. Особенно сильным он был в Украине и на Кубани (отсю­да у Михалкова упоминание о “станице”), что, в частности, нашло отражение в стихотворении Осипа Мандельштама, написанном летом 1933 года:

Природа своего не узнает лица,

И тени страшные Украйны и Кубани…

     Михалков же, найдя золотую жилу, по своему всегдашнему обык­новению принялся ее разрабатывать вплоть до абсолютного истощения: тема борьбы с врагами народа еще несколько раз будет связываться в его стихотворениях именно с битвой за спасе­ние урожая хлеба от вредителей. Так происходит, в частности, в уже дважды процитированном мною стихотворении “О песне” 1933 года:

Не кричите: “Даешь многополье!”

Не кричите земле: “Рожай!”

Ранним утром пойдите в поле,

Посмотрите на урожай!

Вы не знаете, как с рассветом,

Враг “сбривает” колосья ножом,

И как мы дозорным пикетом

Трудовой урожай бережем,

     а также в очередном михалковском тексте, предназначенном для исполнения под музыку — в “Песне о Павлике Морозове” 1934 года. Легенда об этом несчастном мальчике стала одной из ос­новополагающих для сталинской идеологии [2], и Михалков был просто обязан внести посильный вклад в ее разработку:

Красный галстук он носил недаром,

За учебу дрался горячо.

Пряча хлеб, тая зерно в амбарах,

Не любило Пашу кулачье.

Был с врагом в борьбе Морозов Павел

И других бороться с ним учил,

Перед всей деревней выступая,

Своего отца разоблачил.

И однажды в тихий вечер летний,

В тихий час, когда не дрогнет лист,

Из тайги с братишкой малолетним

Не вернулся “Паша-коммунист”.

Поднимал рассвет зарницы знамя,

От большого тракта в стороне,

Был убит Морозов кулаками,

Был в тайге зарезан пионер.

И к убийцам ненависть утроив,

Потеряв бойца в своих рядах,

Про дела погибшего героя

Не забыть ребятам никогда.

     В этом же году Михалков опубликовал стихотворение “Пионер — сторож урожая”, воспевающее еще одного маленького борца с го­ло­дающими крестьянами (тайно резавшими в поле колосья). Речь в нем шла о пионере Дмитрии Гордиенко, который прославился тем, что “поймал «парикмахеров», расхитителей общественного хле­ба. Они не хотели идти в милицию. Тут он позвал на помощь взрослых коммунаров. За это Митя Гордиенко награжден именными часами и полным пионерским костюмом” (Еж. 1933. № 9. С. 5):

Ехал Митя, и ласковый ветер

Красный галстук на шее трепал,

Вдруг дозорный в пшенице заметил

Воровскую ухватку серпа.

Кто скрывается там у канавы,

Сытый колос в мешке хороня?

Повернул Гордиенко направо

Своего молодого коня.

И, конем на воров наезжая,

Вспомнил Митя решенье звена:

“Пусть расправой враги угрожают,

Соберем урожай до зерна!”

Нагибались колосья в тревоге,

Волновалась хлебами земля,

И вдали по широкой дороге

Пионеры спешили в поля.

     1 декабря 1934 года в Ленинграде был убит С. М. Киров. Это положило начало новому витку шпиономании и репрессий в СССР, а для Михалкова стало сигналом, свидетельствующим о необходимости развивать и расширять тему. Он ее и расширил, сначала в стихотворении, непосредственно посвященном памяти Кирова:

Товарищ! В строю случится

Несчастье с твоим соседом, —

Ты локтем почувствуй локоть!

Ты ненавистью овладей!

Сурово суди убийцу

Именем нашей победы!

Товарищ, храни, как око,

Жизнь своих вождей!

     Затем — в стихотворении “Дорога”, совместившем тему вредительства с темой детской бдительности:

В глухую ночь, в холодный мрак

Посланцем белых банд

Переходил границу враг —

Шпион и диверсант.

Он полз ужом на животе,

Он раздвигал кусты,

Он шел на ощупь в темноте

И обошел посты.

По свежевыпавшей росе

Некошеной травой

Он вышел утром на шоссе

Тропинкой полевой.

И в тот же самый ранний час

Из ближнего села

Учиться в школу, в пятый класс,

Друзей ватага шла.

Шли десять мальчиков гуськом

По утренней росе,

И каждый был учеником

И ворошиловским стрелком,

И жили рядом все.

Они спешили на урок,

Но тут случилось так:

На перекрестке двух дорог

Им повстречался враг.

Одна дорога — на колхоз,

Межой через овес,

Одна — на пограничный пост,

Направо через мост.

“Я сбился, кажется, с пути

И не туда свернул!”

Никто из наших десяти

И глазом не моргнул.

— Я вам дорогу покажу! —

Сказал тогда один.

Другой сказал: “Я провожу,

Пойдемте, гражданин”.

Есть в пограничной полосе

Неписанный закон:

Мы знаем всех, мы знаем все —

Кто я, кто ты, кто он.

Сидит начальник молодой,

Стоит в дверях конвой,

И человек стоит чужой,

Мы знаем, кто такой.

     В стихотворении 1936 года “Пёс” описано передвижение на животе не “шпиона и диверсанта”, как в “Дороге”, а пограничника и его верной собаки:

Полз боец,

И в темноте,

Рядом —

Пес

На животе.

     Зато шпионы, как и в “Дороге”, вымочились в утренней росе:

В пограничной полосе

Без дороги,

По росе

Шли

Не наши!

Шли — чужие,

Пряча головы в овсе.

     А в финал самого известного своего стихотворения о врагах народа — “Шпион” Михалков вставил предпоследнюю строфу из стихотворения “Дорога” (уже знакомый нам михалковский метод):

Он, как хозяин, в дом входил,

Садился, где хотел,

Он вместе с нами ел и пил

И наши песни пел.

И нашим девушкам дарил

Улыбку и цветы,

И он со всеми говорил,

Как старый друг, на “ты”.

“Прочти. Поведай. Расскажи.

Возьми меня с собой.

Дай посмотреть на чертежи.

Мечты свои открой”.

Он рядом с нами ночевал,

И он, как вор, скрывал,

Что наши ящики вскрывал

И снова закрывал.

И в наши шахты в тот же год

Врывалась вдруг вода,

Горел химический завод,

Горели провода.

А он терялся и дрожал,

И на пожар бежал,

И рядом с нами он стоял,

И шланг в руках держал.

Но мы расставили посты.

Нашли за следом след.

И мы спросили:

— Это ты? —

И он ответил: “Нет”.

Мы указали на мосты,

На взрыв азотной кислоты,

На выключенный свет,

И мы спросили:

— Это ты? —

И мы сказали:

— Это ты. —

Но трус ответил: “Нет”.

— Гляди, и здесь твои следы, —

Сказали мы тогда:

— Ты умертвить хотел сады,

Пески оставить без воды,

Без хлеба — города.

Ты в нашу честную семью

Прополз гадюкой злой,

Ты предал родину свою,

Мы видим ненависть твою,

Фашистский облик твой!

Ты занимался грабежом,

Тебе ценой любой

Твои друзья за рубежом

Платили за разбой.

Чтоб мы спокойно жить могли,

Ты будешь стерт с лица земли!

Есть в пограничной полосе

Неписанный закон;

Мы знаем все, мы знаем всех:

Кто я, кто ты, кто он.

Чтоб в нашу честную семью

Не проползли враги,

Будь зорче! Родину свою,

Как око, береги!

Будь рядовым передовым

Бойцом,

Чекистом,

Часовым!

3.

Еще одна лейтмотивная тема стихотворного творчества Михалкова 1930-х годов — сталинская. Маяковский в поэме “Владимир Ильич Ленин” 1924 года заложил основы канонического изображения вождя в советской литературе. Но основы — это еще не канон, да и руководил страной уже другой вождь. И вот, Михалков наряду с другими поэтами и прозаиками усердно выполнял социальный заказ — подбирал и отбирал ситуации и слова, которые должны были закрепить в сознании советского человека образ богоподобного правителя.

     Поскольку сталинский культ развернулся в полную силу не сразу, то и сверхчуткий к запросам времени Михалков вводил образ Сталина в свои стихи постепенно и осторожно.

     В его стихотворении “Конструктор” 1933 года под вождем на 99,9% подразумевается Сталин. Тем не менее ничто не мешает читателю предположить, что имеется в виду обобщенная фигура советского руководителя высшего звена. О лирическом субъекте стихотворения, впервые приехавшем в Москву, сказано: “В первый раз услышит он вождя”.

     В стихотворении “Сосед” 1935 года имя Сталина тоже не названо, но он безошибочно опознается по одной из отобранных к этому времени для сталинского канона примет внешнего облика — грубой солдатской шинели:

Ты пройдешь мимо зданий, ты Красную площадь услышишь,

Пролетят самолеты, в четыре мотора гудя,

Им вдогонку оркестры поднимут “Все выше и выше”…

Тверже ступят ряды перед серой шинелью вождя…

     Однако ни “Конструктор”, ни “Сосед” не пробились, да и не претендовали на то, чтобы пробиться в топ стихотворений о Сталине 1930-х годов. Их не включали в хрестоматии, тематические сборники и школьные пособия, их в обязательном порядке не заучивали наизусть, строки из них не помещали на праздничных лозунгах.

     Первого серьезного успеха на этом пути Михалков добился, когда опубликовал в первомайском номере “Литературной газеты” за 1937 год следующие восемь строк:

Высокие звезды над нами горят,

И звезд этих ярких не счесть.

У белых, у желтых, у черных ребят

Хорошая родина есть.

Мы пляшем, поем и смеемся сейчас,

Нам весело жить на земле,

И все потому, что о каждом из нас

Заботится Сталин в Кремле.

     Главным источником для первой строфы стихотворения несомненно послужил триумфально прошедший по советским киноэкранам фильм Григория Александрова “Цирк” (в прокате — с 23 мая 1936 года), в котором рассказывалась трогательная история американского черного мальчика, усыновленного и обласканного в Советском Союзе. Без знания этого контекста третья — четвертая строки стихотворения смотрятся очень странно. Почему вдруг родиной черных ребят оказывается Советский Союз? Это понимал и сам Михалков, который в 1944 году переделал начальную строфу стихотворения так:

Кремлевские звезды над нами горят,

повсюду доходит их свет!

Хорошая родина есть у ребят,

и лучше той родины нет!

     Во второй строфе возникает важнейшая для сталинианы тема заботы вождя о каждом советском человеке и обо всем человечестве. При этом портрет Сталина в стихотворении отсутствует. Великий вождь, подобно Богу, скрыт от ликующих “нас” за стенами Кремля и оттуда творит благодеяния.

     Тут нужно заметить, что одна из локальных задач, которую решали авторы коллективной сталининаны, была связана с тем, что Сталин, в отличие от Ленина или впоследствии — Горбачева, не слишком любил “хождения в народ”, и его контакты с простыми советскими людьми были лишь точечными. Поэтому общение Сталина с народом часто изображалось с помощью метафор. Так происходит, например, в михалковском стихотворении 1939 года, в котором польский мальчик Михась встречается с коллективным Сталиным, воплощенным в образе советских солдат-освободителей:

И тут решается Михась,

Он открывает рот:

“А Сталин с вами, пан-солдат?

Скажите, пан-солдат!”

Спросил. И люди молча вдруг

Еще тесней сплотились в круг —

Где Сталин? — знать хотят.

“Он с нами! Здесь! — сказал танкист. —

Он всюду, где народ!” [3]

     Или в довоенном стихотворении Михалкова 1941 года, в котором советским людям ощутить присутствие Сталина рядом помогает мистическое знание:

И где бы мы ни шли, ни плыли, ни летали,

Не раз, не два, а очень много раз

Мы думали о Сталине.

Мы знали,

Что рядом он и твердо верит в нас.

     Соответственно, возможность увидеть Сталина реально, а не только мистически описывалась советскими поэтами, как едва ли не самое заветное желание простого человека. Приведем здесь характерные строки из детского стихотворения Михалкова “Парад”:

Кто — из Ташкента,

Кто — из Таллина,

И все хотят увидеть

СТАЛИНА!

     Возвращаясь к стихотворению “Высокие звезды нам нами горят…”, констатируем, что в данном случае Михалков идеально оправдал возлагавшиеся на советских писателей надежды. Доказательством может послужить то, что стихотворение было сразу же широчайше растиражировано.

     Спустя полтора года, к другой праздничной дате — новогодней, Михалков опубликовал в той же “Литературной газете” стихотворение “Домик в Гори”. В нем была предпринята попытка решения еще одной насущной задачи, стоявшей перед поэтами и прозаиками 1930-х годов: каким образом следует освещать детство вождя?

     В отличие от скользкой и опасной темы юности и молодости Ста­лина, за раскрытие которой предусмотрительный Михалков никогда не брался, тема детства Сосо Джугашвили была относительно безопасной. Решая эту задачу, Михалков пошел по уже про­то­ренному предшественниками пути. Чтобы убедиться в этом, до­статочно будет коротко сопоставить его стихотворение со сти­хо­творением “Горийская симфония”, которое за два с небольшим года до опуса Михалкова напечатал в “Известиях” Николай Заболоцкий.

     Оба стихотворения открываются изображением Карталинии, вписывающим детство главного героя в многовековую историю Грузии.

     Михалков:

Родная сердцу Карталиния,

Ты мне запомнишься такой:

Сады и горы в шапках инея,

И ветер с гор, и небо синее,

Река и крепость над рекой.

     Заболоцкий:

Есть в Грузии необычайный город.

Там буйволы, засунув шею в ворот,

Стоят, как боги древности седой,

Склонив рога над шумною водой.

Там основанья каменные хижин

Из первобытных сложены булыжин

И тополя, расставленные в ряд,

Подняв над миром трепетное тело,

По-карталински медленно шумят

О подвигах великого картвела.

     Затем оба автора сообщают о своем визите в домик Сталина. В 1936 году он еще не приобрел статус музея, а в 1937 году уже при­обрел. Вероятно, поэтому у Михалкова визит реальный, а у Заболоцкого — мысленный.

     Михалков:

Я в Гори был и видел дом,

Ступал на стертые ступени —

Под этим низким потолком

Возник вождя бессмертный гений.

     Заболоцкий:

И эта хижина, беднейшая из хижин,

Казалась нам и меньше и темней.

Но как влеклось мое сознанье к ней!

     А затем оба поэта задумываются над феноменом рождения и детства величайшего человека на земле.

     Михалков:

Как оживить стихотворенье,

Перенести в звучанье строк

Великий смысл его рожденья

И первый шаг через порог,

Как мне представить это время?

     Заболоцкий:

Хотел понять я, как в такой глуши

Образовался действием природы

Первоначальный строй его души.

     Совпадают в стихотворениях Заболоцкого и Михалкова не только структура, но и конкретные образы. Самый выразительный пример, демонстрирующий, что ядовитая шутка Ильфа и Пет­рова о советских литераторах, злоупотреблявших восточной экзотикой, била точно в цель, — это перекличка строки “Скрипит арба, народ бежит толпою” Заболоцкого со строкой “Арбы скрипело колесо” Михалкова. Напомню, что в словарик “Азиатского орнамента”, который Остап Бендер составил для нужд халтурщиков-журналистов, под номером 13 была включена номинация: “Арба (телега)”.

     Таким образом, Заболоцкий, Михалков и многие другие авторы, писавшие о домике будущего вождя в Гори, с одной стороны, сказали многое, а с другой — не сказали практически ничего конкретного о детстве Сталина.

     Еще через год, в “Правде” (повышение статуса), Михалков по­мес­­тил стихотворение “Сталин”, в котором он продолжил и развил линию, начатую восьмистишием “Высокие звезды нам нами горят…”. Как и в этом восьмистишии, в стихотворении из “Правды” Сталин предстает божеством, которое недоступно для прямых контактов с простыми советскими людьми (отметим в скобках — только мужчинами), но которое вступает с ними во взаимодействие силой мысли.

     Особый статус вождя подчеркивался с помощью указания на то, что он единственный в СССР бодрствует в то время, когда остальные люди спят (разница между часовыми поясами Михалковым в расчет не бралась):

Спит Москва. В ночной столице

В этот поздний звездный час

Только Сталину не спится —

Сталин думает о нас.

Много верных и отважных

Храбрецов стоит в строю —

Сталин думает о каждом,

Кто хранит страну свою.

Тот — плывет на ледоколе,

Этот — пробует летать.

Тот — еще в начальной школе

Книжки учится читать.

За горами, за долами,

В кишлаке своем родном,

Мальчик смотрит за стадами —

Сталин знает и о нем.

Даже песню Сталин слышит,

Что в степи пастух поет.

Мальчик Сталину напишет —

Из Кремля ответ придет.

За Уралом, на Байкале,

Ты больной лежишь в избе,

Ты не бойся — знает Сталин,

Помнит Сталин о тебе.

Он пошлет людей надежных,

Чтоб тебя в тайге найти,

Отыскать в глуши таежной

И от гибели спасти.

Сталин знает неизвестных

Дочерей и сыновей,

Всех людей прямых и честных,

Верных родине своей.

     Одновременно с “Правдой” сокращенный на две строфы вариант этого стихотворения был напечатан в 11–12-м номерах детского журнала “Мурзилка”. А спустя семь лет Михалков, как это с ним водилось, решил приспособить свое давнее стихо­творение к праздничной дате. В “Пионерской правде” 31 декабря 1946 года появилось новогоднее поэтическое поздравление под названием “Сталин думает о нас”. Первые его три строфы были новыми. Они вносили в стихотворение новогодний колорит и напоминали взрослым и детям о недавно закончившейся войне:

Новый год! Над мирным краем

Бьют часы двенадцать раз…

Новый год в Кремле встречая,

Сталин думает о нас.

Он желает нам удачи

И здоровья в Новый год,

Чтоб сильнее и богаче

Становился наш народ.

Чтобы взрослые и дети —

Нашей Родины сыны —

Жили лучше всех на свете

И не ведали войны.

     Затем следовала строфа, которая в варианте 1939 года была последней, а после нее три строфы, бывшие в варианте 1939 года третьей, четвертой и пятой. Завершается стихотворение “Сталин думает о нас” повторением двух начальных, поздравительных, строф, сочиненных Михалковым в 1946 году.

4.

Чтобы не быть справедливо уличенным в натяжках и подтасовках, сделаю две важные оговорки.

     Первая оговорка: отнюдь не только Михалков в 1930-е годы писал стихи, проклинавшие вредителей и восхвалявшие Сталина. Этим занимались многие советские поэты, так что Михалков, цитируя Евгения Шварца [4], пока был в числе усердных, но не самых первых учеников.

     Вторая оговорка: хотя разоблачения шпионов и восхваления вождя занимают в корпусе взрослых и детских стихотворений Михалкова 1930-х годов значительное место, он много писал и на другие темы. И стилистически его тексты тоже не были однородными. Как и положено молодому автору, Михалков пробовал говорить по-разному и о разном, иногда забредая в совершенно неожиданные, если ретроспективно взглянуть на его творчество, области.

     В качестве примера приведу здесь два стихотворения Ми­хал­кова о природе, в которых, как и во многих стихотворениях юных поэтов того времени, легко распознается влияние Пастернака.

     Первое стихотворение называется “Ливень” и датируется 1934 годом:

Тяжелые росли сады

И в зной вынашивали сливы,

Когда ворвался в полдень ливень

Со всей стремительностью молний,

В паденье грома и воды.

Беря начало у горы,

Он шел, перекосив пространства,

Рос и свое непостоянство,

Перечеркнув стволы деревьям,

Нес над плетнями во дворы.

Он шел, касаясь тополей,

На земли предъявляя право,

И перед ним ложились травы,

А люди отворяли окна,

И люди говорили: “Ливень —

Необходимый для полей!”

Он шел качаясь. Перед ним

Бежали пыльные дороги,

Вставали ведра на пороге,

Хозяйка выносила фикус,

В пыли казавшийся седым.

Рожденный под косым углом

Он шел как будто в наступленье

На мир, на каждое селенье,

И каждое его движенье

Сопровождал весомый гром.

Давила плотность облаков,

Дымились теплые болота,

Полями проходила рота,

И за спиной красноармейцев

Вода стекала со штыков.

Он шел на пастбища, и тут

Он вдруг иссяк, и стало слышно,

Как с тополей сперва на крыши

Созревшие слетают капли,

Просвечивая на лету.

И ливня не вернуть назад,

И снова на заборах птицы,

И только в небе над станицей

На фюзеляже самолета

Еще не высохла гроза.

     Второе стихотворение называется “Стужа”. Опубликовано оно было в начале 1935 года:

Январь врывался в поезда,

Дверные коченели скобы.

Высокой полночи звезда

Сквозь тучи падала в сугробы.

И ветер, в ельниках гудя,

Сводил над городами тучи

И, чердаками проходя,

Сушил ряды простынь трескучих.

Он птицам скашивал полет,

Подолгу бился под мостами

И уходил.

Был темный лед

До блеска выметен местами.

И только по утрам густым

Метель переставала биться.

Мороз.

И вертикальный дым

Стоит над крышами столицы.

И день идет со всех сторон,

И от заставы до заставы

Просвечивают солнцем травы

Татуированных окон.

     Что касается детских стихотворений Михалкова, то лучшие из них были написаны именно в 1930-е годы. Особенно плодотворным стал 1935 год, когда один за другим были опубликованы такие шедевры, как первая редакция “Дяди Степы”, “Фома” и “А что у вас?”.

     Успех “Дяди Степы” — это, в первую очередь, успех удачно придуманного персонажа. Я имею в виду отнюдь не поразительное богатство его внутреннего мира. Поражает в герое лишь его сказочно высокий рост (рост самого´ Михалкова составлял 188 см). Абсолютно все, без единого исключения, смешные или героические ситуации, в которые попадет дядя Степа, обусловлены его высоким ростом и ничем иным. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы весело преобразить скучную советскую повседневность и обеспечить, таким образом, огромную популярность историй про дядю Степу у советских детей. На пользу тексту пошло и то обстоятельство, что в отличие от многих других детских и взрослых произведений Михалкова он не был перегружен идеологически. Да, дядя Степа в финале отправляется служить на советский флот, а переделывая и дополняя свой текст, Михалков некоторые ударные идеологические фрагменты усилил. В частности, журнальные строки о дяде Степе:

Мяч футбольный надувал,

С елок шишки доставал

И того, кто меньше ростом,

На параде поднимал.

     он в книжном варианте дополнил так:

Потому что все должны

Видеть армию страны.

     Но ведь любовь читателей обеспечили “Дяде Степе” не эти исполненные казенного пафоса строки, а другие — забавные и трогательные, вроде таких:

Брал в столовой дядя Степа

Для себя двойной обед.

Спать ложился дядя Степа —

Ноги клал на табурет.

Сидя, книги брал со шкапа.

И не раз ему в кино

Говорили: “Сядьте на пол:

Вам, товарищ, все равно”.

     И уже не так важно было, что образ непропорционально высокого и милого лирического субъекта, спроецированного на фигуру автора, уже встречался читателям в детской поэзии Чуковского, и что следующие строки “Дяди Степы”:

Он стучался утром в раму,

С черной сумкой на боку,

В черной сумке телеграммы

Из Батума, из Баку.

Пишут с озера Балхаш,

Сообщите, где багаж.

Подавал он телеграмму

Прямо во второй этаж.

     были откровенно вторичны по отношению к знаменитой “Почте” Маршака.

     В стихотворении “Фома” обыгрывается фразеологизм “Фома не­верующий”, восходящий, как известно, к Евангелию от Иоанна. В “Фоме” упоминается пионерский отряд, а завершается рассказ о маленьком упрямце нравоучением. Однако самое главное и уж точно самое обаятельное в стихотворении, конечно, не это, а меткое и смешное изображение того возрастного периода, через который проходят почти все девочки и мальчики. Этот период харак­те­ризуется абсолютно бессмысленным и нерациональным, но чрезвычайно упорным отказом ребенка соглашаться с любыми утверждениями окружающих его людей, в особенности взрослых:

На улице слякоть,

И дождик,

И град.

“Наденьте калоши!” — ему говорят.

“Неправда! — не верит Фома. —

Это ложь”…

И прямо по лужам

Идет без калош.

Мороз.

Надевают ребята коньки,

Прохожие подняли воротники.

Фоме говорят:

“Наступила зима”…

В трусах

На прогулку выходит Фома.

Идет в Зоопарке

С экскурсией он.

“Смотрите! — ему говорят. —

Это слон!”

И снова не верит Фома:

“Это ложь!

Совсем этот зверь

На слона не похож!”

     

     В журнальном варианте стихотворения “Фома” читатель может только догадываться, сколько лет его заглавному герою. Там герой спорил с пионерами из своего отряда так:

Близка

Аллигатора хищная пасть.

“Спасайся, несчастный,

Ты можешь пропасть!”

Но слышен ребятам

Все тот же ответ:

“Прошу не учить,

Аллигаторов нет!”

     В книжном варианте Михалков сообщает читателю возраст упрямца, а вся его реплика выглядит еще более смешной и узнаваемой любым родителем:

Но слышен

Ребятам

Знакомый ответ:

— Прошу не учить,

Мне одиннадцать лет!

     Стихотворение “А что у вас?” очень хорошо сделано — на уровне лучших детских вещей Маяковского. Играя различными вариа­ци­ями хорея, чередуя разные типы рифмовки, используя точные, неточные и холостые рифмы, Михалков в этом стихотворении добился эффекта живой детской речи, что подкреплялось удачной имитацией смешных сбоев детской логики. Например, “в-четвертых” в стихотворении следует не за “в-третьих”, а за “во-вторых”, а “сегодня” в книжном варианте путается со “вчера”:

— А у нас сегодня кошка

Родила вчера котят[5].

     Не только в 1935 году, но и в страшном 1937-м Михалков написал и опубликовал (наряду со “Шпионом” и “Сталиным”) очень смешное стихотворение — “Дорога” (другая, не та, где описывается, как пионеры поймали шпиона). В финале этой другой “Дороги” лирический субъект после падения с лошади вдруг утрачивает умение говорить и писать в рифму:

Я в канаву не хочу.

Но приходится — лечу!

Не схватился я за гриву,

А схватился за крапиву.

Отойдите от меня.

Я не сяду больше на эту лошадь.

     От обиды и потрясения он не смог зарифмовать: “Я не сяду на коня”, например.

     18 апреля 1937 года датировано еще одно по-настоящему смешное стихотворение Михалкова, которое почти всегда вспоминают те, кто хочет защитить его от нападок недоброжелателей (или, на­оборот, удивляется, как это столь продажный автор смог написать такой прелестный текст). Стихотворение было михалковской импровизацией, записанной в знаменитый альбом Корнея Чуковского:

Я хожу по городу, длинный и худой,

Неуравновешенный, очень молодой.

Ростом удивленные, среди бела дня

Мальчики и девочки смотрят на меня…

На трамвайных поручнях граждане висят,

“Мясо, рыба, овощи” — вывески гласят.

Я вхожу в кондитерскую, выбиваю чек,

Мне дает пирожное белый человек.

Я беру пирожное и гляжу на крем,

На глазах у публики с аппетитом ем.

Ем и грустно думаю: “Через тридцать лет

Покупать пирожное буду или нет?”

Повезут по городу очень длинный гроб,

Люди роста среднего скажут: “Он усоп!

Он в среде покойников вынужден лежать,

Он лишен возможности воздухом дышать,

Пользоваться транспортом, надевать пальто,

Книжки перечитывать автора Барто.

Собственные опусы где-то издавать,

В урны и плевательницы вежливо плевать,

Посещать Чуковского, автора поэм,

С дочкой Кончаловского, нравящейся всем”.

     Когда Михалков писал эту милую домашнюю шутку, он, по-ви­димому, уже обдумывал свое серьезное стихотворение “Высокие звезды над нами горят…”, которое будет опубликовано в “Ли­те­ра­тур­ной газете” через 13 дней, первого мая 1937 года.

     В стихотворениях 1930-х годов Сергей Михалков с впечатляющей силой продемонстрировал свою поистине уникальную плас­тич­ность, позволявшую ему легко сочинять бойкие и запоминаю­щиеся поэтические строки на любую тему. Это умение он будет бережно пестовать и развивать на протяжении следующих без малого семидесяти лет.

2025 г.

[1] Первая глава будущей книги. Журнальный вариант.

[2] Подробнее см.: Келли К. Товарищ Павлик. Взлет и падение советского мальчика-героя. М., 2009.

[3] Сравните со строками о коллективном Ленине в финале поэмы Маяковского “Владимир Ильич Ленин”.

[4] Напомню реплику Генриха из пьесы “Дракон”: “Но позвольте! Если глубоко рас­смотреть, то я лично ни в чем не виноват. Меня так учили”, и ответ на нее Лан­це­лота: “Всех учили. Но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая”.

[5] В газетном варианте было не так смешно: “А у нас в квартире кошка / Родила вчера котят”.