Это было странное время в международных отношениях. Советско-американские дела при Никсоне было наладились. Но Никсон был вынужден уйти после Уотергейтского скандала. Его вице-президент Спиро Агню ушел в отставку еще раньше Никсона. В опи­сы­ваемое время президентом США был уже Джеральд Форд, до этого лидер большинства в Сенате (тоже назначенец Никсона). Его плохо знали даже в самой Америке. Наши американисты о нем отзывались так: “Очень честный, очень скучный”. Как будто главная задача лидера — веселить публику. С этим честным и скучным Бреж­нев, тогда еще не развалившийся на части, встречался в от­кры­том океане в районе Владивостока. Официально речь шла о меж­дународных контактах, неофициально — о выпуске эмигрантов. “Это за тобой приехали”, — говорила я Алексею, увидев машины с американскими флажками. “Конечно, я ведь не стратегический объект…” В самом деле, если уж кого-то выпускать, то человека без определенных занятий, вдобавок невоеннообязанного. “Ты, — говорила я, — тот самый неуловимый Джо, который потому и неуловимый, что никому не нужен…”

     Алексей полюбил песню Высоцкого “Кони привередливые”, слушал и сам пел, делая упор на словах “Чуть помедленнее…” Но пред­стояло еще кое-что пережить. Для начала следовало вернуться в Запорожье, не только из сентиментальных соображений, но и чтобы прописаться у родителей. Собирался он неспешно. Деньги по студенческому на билет добыть было возможно. Студбилет я взяла у своего дальнего родственника Станислава Д. На фотографии Станислав и Алексей были немного похожи, в жизни — нет, поскольку Станислав высокого роста. “Да какие билеты в За­порожье!” — воскликнет человек, живший в то время (наверное, такой человек ездил “зайцем”, что у студентов случалось). Но ведь предстояло оплатить визу и отказ от гражданства. Всего около 500 рублей. Для сравнения, моя мама — доктор наук — получала в месяц чуть меньше 400. Заплатили, разумеется, не из своих: существовал некий фонд, который выдавал эти деньги. Кажется, там была еще разница между теми, кто едет в Израиль, и другими — не помню: не может человек помнить все, произошедшее за пятьдесят лет. Главное, фонд требовал расписки от человека, остающегося здесь, в стране. Моя расписка без согласия родителей была бы пустой бумажкой. Расписку дал Дима Монгайт. Дмитрий Александрович — мой товарищ и сосед по дому, бывший муж Веры Федоровой, только что уехавшей в Израиль. Сам Дима, инже­нер, зарабатывал еще меньше меня. Но он только что получил наследство от умершего отца, в частности машину. Добавим, что Алексея Цветкова он едва знал. Жил он со второй женой и опять в нашем доме. Дима же улаживал дела с фондом. А вот живых денег у него не было. Не было и умения держать язык за зубами. Как-то, подвозя на машине собственную маму и еще очень известного тогда человека А. М. Некрича (исключенного из партии за книгу “1941. 22 июня”), он похвастался этой распиской. Некрич был общим приятелем и Диминых, и моих родителей. Ну, да, Дима расхвастался, что достал Цветкову деньги. Но, впрочем, дело не в этом.

     Итак, в конце апреля мы с Алексеем должны были встретиться у метро “Университет”. Сам он находился в двух шагах — в гостях у Ларисы, которая, между прочим, была уже в декретном отпус­ке. Я выскочила в обеденный перерыв от метро “Профсоюзная”. Прождав почти двадцать минут, стала звонить Ларисе. Надо сказать, что Цветков даже в молодости был легкомыслен, но довольно пунктуален — офицерский сын как-никак. Лариса вдруг забеспокоилась и сказала, чтобы я подождала еще несколько минут и шла к ней. Так я и поступила. Выяснилось следующее: в коммунальную квартиру, где Лариса и Лева снимали комнату, явились милиционеры. Устроили довольно поверхностный обыск. Цветков все это время прятался за дверью туалета. Скажем прямо, найти его было легко, невзирая на тогдашнюю его худобу.

     Саня Сопровский, большой поклонник Дюма, уподобил меня той даме, по дороге к которой был убит Генрих IV. Но Алешу никто не думал убивать. Живой и здоровый, он позвонил наутро Ла­ри­се из Запорожья. Его перехватили во дворе. Двор — колодезного типа с четырьмя, если не ошибаюсь, выходами. Сам Цветков потом рассказывал так: “Ловил угрозыск по указке КГБ. Но интересна деталь, что в момент моего ареста им дали мое описание точное и сказали, что я опасен и вооружен. То есть если бы я совершил какой-то неадекватный жест, меня могли бы убить. Это мне потом сами ребята из угрозыска сказали, когда я был арестован и они отвезли меня во Внуково. Все обезъянники были полны (это ведь перед майскими праздниками), и я провел всю ночь в машине. А потом меня погрузили на самолет и отправили в Запорожье по месту жительства родителей”.

     Как мне рассказывал сам Алексей, шофер очень обрадовался, об­наружив, что перед ним не страшный бандит, а мирный литера­тор, рассказал ему о дочери, собирающейся на филфак. Ни о каких кандалах ни в устном рассказе, ни в письменном, речи не шло. Просто отправили двадцативосьмилетнего дважды разведенного человека под надзор папы с мамой. “После этого, — продолжает Цветков в биографическом интервью, — я пытался разведать и отдать КГБ деньги за билет. Вплоть до того, что звонил сам в КГБ. Но никто не признался. Я остался им должен 16 рублей” (“Своим голосом”, Иван Толстой. 5 мая 2022 г., с. 7). 16 рублей — это было больше моей зарплаты за два дня. Костюм, в котором Алексея сфотографировали для Moscow News, стоил дешевле.

     Сразу после праздников решили проведать опального друга. Мы — это Сергей Гандлевский, Саша Сопровский и я. Саша позже, в письме к жене Тане Полетаевой, писал, что пережил удивительные приключения. Поскольку Саня, как и подобает поэту, погиб в тридцать семь, а Сережа не всему был свидетелем, я единственный человек, который может обо всем рассказать.

     Кое-какие деньги мы наскребли, но необходимы были студенческие. Легче всех оказалось, конечно, Сереге. У него был младший брат, тогда студент медицинского училища. Я за неимением собственной сестренки отправилась к младшей сестре Леопольда. Конечно, от фамилии Эпштейн можно ожидать брюнетов и брюнеток. Но Леопольд и его сестра были светловолосы, хоть и крупноносы, а я курносая брюнетка. Ну да ладно… Саня же отправился на журфак, и тут произошло недоразумение. Валентина Арсентьевна Кравченко, будучи женщиной не только красивой, но и доброй, отдала свой студенческий, думая, что это для меня. Таким образом, имелись в наличии два женских документа и один мужской, а надо было наоборот. Собственно, нас никто не торопил, а по большому счету никто и не ждал. Можно было спокойно добыть студенческий и для Сани. Но тот загорелся: “Я сам поеду по этому билету!” Кравченко — фамилия нейтральная, Валентина переделалась на Валентин, отчество подтерлось. Оставалась фотокарточка. Крава была подстрижена под мальчика, но женственность ее была очень явной. “Да это же девчонка!” — воскликнула проводница. “Молодой был, — солидно объяснял Саня. — Без бороды… и это украинский национальный костюм…” В общем, заняли мы свой отсек в плацкартном вагоне. Поезд тронулся. Сергей начал рассказывать, как отец возил его семи-восьми лет в Запорожье. Сережиному отцу было тогда тридцать лет, он прекрасно нырял и плавал, а видел плохо, в очках ходил. Окончив дела, пошел с сынишкой на Днепр купаться. Поплескавшись на мелководье, перепоручил ребенка каким-то людям, а сам отплыл подальше, нырнул. Вынырнул сослепу не там, где ожидал, и поплыл не туда. Потом более часа добирался через город в плавках, а бедный маленький Сережа бежал по берегу, плакал и кричал: “Папа утонул!”

     У меня столь живописной истории не было. Я начала говорить о Гуляйполе, мешая сведения об историческом значении этого места с воспоминаниями о вкуснейшем борще, который я там отведала. Саша, наверное, тоже хотел что-то рассказать, но не вышло. Появился контролер. Суровый мужчина не стал слушать про молодость, отсутствие бороды и украинский костюм. Сашу ссадили в Туле. Мы с Сергеем продолжили путь. Тут надо отметить, что ожиданием запорожского поезда мы, конечно, пренебрегли и ехали на каком-то крымском с очень неудачным временем прибытия. В вагон принесли пиво и нехитрую закусь. Мы потратили предпоследние деньги. “Ничего, — воскликнул Сергей, — в Москве мы заботились об Алёхе, а там он должен заботиться о нас”. Помолчали. “А вообще, — мечтательно произнес Гандлевский, — я обожаю хохлацкую природу”. Он вырубился еще под Белгородом, не до­ехав до границы, которая существовала, но не знаю, чтобы кто-то о ней вспоминал. Я допила пиво и тоже постаралась уснуть. На мес­то мы прибыли в пять утра. С трудом растолкали и выгрузили Серегу. Не работал даже вокзальный буфет. В шесть нам удалось еще попить пивка, в восемь позвонили Цветкову. Он попросил прийти попозже, добавив, что у него выстираны брюки. Я напомнила, а Сережа озвучил, что Пушкин к Пущину выскочил вовсе без штанов. Ссылка на классику подействовала — Алексей вышел. Какие-то брюки на нем были. Мы начали в два голоса повествовать, как забрали Саню. “Да вот же он!” — воскликнул Алексей. Действительно, по проспекту шел Сопровский. Как выяснилось, его в Туле продержали, составили безграмотное отношение на жур­фак и отпустили. Он уселся на первый же поезд до Запорожья. Смеху было много. “Вот, — говорила я, — ты просил, чтобы тебе сотворили вторую Краву? Просим!”

     А вообще-то мы находились в чужом городе без денег, без жилья и с сомнительными документами. Алексей на некоторое время вернулся домой, а мы, прошатавшись по городу час-другой за­шли в редакцию газеты “Комсомолець Запорiжжя”, спросили Че­лышева. “А он ха-ха-ха — на бабьей справке сидит”. “Почему ха-ха-ха? Почему справка бабья?” У Челышевых заболел четырехлетний сын Денис, жена Виталия Надежда работала в лаборатории, там шли непрерывные процессы. Конечно, если бы ребенок раз­бо­лелся серьезно, мама бы всем пренебрегла. Но это была детская про­студа, с которой в садик, однако, не пускают. Вот Виталий и взял на работе несколько дней за свой счет. Это и называлось “бабь­ей справкой”. Теперь в России мужчинам предоставляют даже декретный отпуск. По-моему, это другая крайность.

     Мы втроем направились к Челышеву домой, благо, все было недалеко. Обитал будущий депутат в коммуналке на первом этаже. Когда мы постучались в окно, он сидел за пишущей машинкой и заодно присматривал за сыном. Комната, которую предоставили семье Челышевых, была настолько мала, что пригласить туда троих гостей не представлялось возможным — не поместились бы. Мы стояли под окном, и заходили по одному. На подоконнике нам налили кофе. Кроме того, Виталий угостил нас чудесными оладушками собственного приготовления и даже с медом. При виде меда Сопровский особенно оживился, маленький Денис — тоже: “Вы будете есть мед как медведь, а я — как медвежонок”. Пока подкреплялись, пришло время позвонить Алексею. Родители его были на службе, брат гастролировал по области. Семья Цветковых занимала небольшую двухкомнатную квартиру, а ведь отец был подполковник и имел, кажется, серьезные заслуги. В общем, мы на кухне подкрепились яичницей с помидорами, которую в Москве считают украинским блюдом, а в Украине — польским. Время приближалось к одиннадцати. Мы отоварились вином под названием “Билэ мицнэ” (“Бiле мiцне” — белое крепкое, в народе — “биомицин”). Честно говоря, так себе была выпивка. Зато пили на берегу Днепра среди тополей и акаций. Я процитировала Маяковского: “Пусть, науськанные современниками, пишут глупые историки: «Скушной и неинтересной жизнью жил замечательный поэт»”. Это ведь, чтобы насильно в такую красоту загоняли, — сказала я. Алексей откликнулся: “Ты взгляни на небо”. Я взглянула, но неба не увидела, и не из-за плохого зрения, хотя день был не такой уж пасмурный. Это потом я услышала определение: “Запорожье — самый веселый город в стране: одна половина населения смеется над другой в зависимости от того, куда ветер дует”. В тот день ветер вроде бы вовсе не дул. Днепр при тихой погоде оказался действительно чуден, а Днепрогэс красиво построен. Ну, об экологии только начинали думать.

     Освежившись “биомицином”, мы отправились в мастерскую художников Коробовых. Отец семейства — Владимир Андреевич — фрон­товик и замечательный живописец, отказавшийся возглавить отделение Союза художников (“я не чиновник”), чего ему не простили, но это другая история. Его дочь Наташа стала знаменитой за пределами Запорожья после того, как ее автопортрет с яблоком в руке опубликовал журнал “Юность”. Еще в компании был художник, подрабатывавший матросом на прогулочном катере. Откуда-то начали возникать бутылки. Пришел жених Наташи Яша Шубин, работавший завлитом в кукольном театре и писавший интересную прозу (так сказать, из жизни кукол). Он потом стал довольно знаменитым фотохудожником, любил всегда Алексея, дружил с ним… А потом Якова не стало — он покончил с собой. Но до этого было очень далеко: мы смотрели картины, читали стихи, попивали дешевое вино в прекрасной компании, были все вместе, и жизнь казалась прекрасной. Мы с Алексеем в два голоса объясняли, что такое упоминаемый у меня Калашный переулок. Проблема ночлега решилась сама собой — заночевали в мастер­ской Коробовых. Алексей дисциплинированно отправился к родителям.

     Утром мы еще посетили выставку, посвященную дню Победы, и стали думать об отъезде. Алексей отдал Сопровскому свой студбилет, а затем начали добывать деньги и добыли. Но тут Гандлевский объявил, что ему надо спешить из-за трудоустройства. Какое трудоустройство в праздники?! А надо встретиться с работодателем. Я так понимаю, что это были дела амурные. Пишу об этом спокойно — с будущей женой Сергей знаком еще не был, а быль молодцу не укор. Набрали ему 10 руб. и отправили по студенческому самолетом. А мы с Сопровским потащились на вокзал. Казалось бы, всё? Нет. Когда поезд уже тронулся, на Саню напал приступ чистоплотности. Он протер для меня место, а бумажку выкинул в окно. Это были билеты… Как-то мы сумели убедить проводницу. Мне уже случалось писать историю “Как я ездила в Запорожье” для журналистки Ольги Мариничевой, уроженки этого города. Тогда мой текст заканчивался так: “Поскольку эта история юмористическая и почти опереточная, то и финал у нее благополучный. Я вернула студенческие Стасу и Марианне, Валентина Арсентьевна защитила диплом, Лариса родила сына (теперь этот человек — сам отец семейства), Цветков отбыл в Америку. Вот только Сани нет, и Яши Шубина нет. Жизнь все-таки не оперетта”. А теперь нет ни Алексея, ни его брата Виктора, ни Ларисы, ни Бахыта, ни Кравы… Журналистка Ольга Владиславовна тяжело больна.

     Пока же время тянулось. Цветков тихо прожил месяц в За­по­рожье, на мой день рождения 9 июня приехал в Москву. Настроение у него было растерянное. Он подумывал даже устроиться на работу. Виталий Челышев пишет со слов Алексея, что тот написал письмо председателю Президиума Верховного Совета Н. В. Подгорному и что была резолюция “Выпустить”. Мне об этом ничего не известно. Так или иначе, в конце июля или начале августа пришла на мой адрес открытка — явиться в ОВИР за визой. Я, конечно, сразу позвонила в Запорожье. Алексей был поражен, пришлось повторять слово “виза” по буквам. Отстояв длиннющую очередь, он выездную визу получил. Затем еще одна очередь — оформили генеральную доверенность. Я, в частности, имела право получать и отправлять документы, получать наследство и платить алименты. Даже мама Вали Яхонтовой поинтересовалась: “Он во всем признался?”

     Затем нужно было оформить въездную визу в голландском посольстве и получить деньги. С визой все обошлось легко. Даже, кажется, не пришлось заходить к Саше К-ну. Следовало, однако, тотчас вернуть долг Диме Монгайту, а его за два дня до этого отправили в командировку в Ереван.

     День был ясный, но, как выяснилось, холодный. Мы с Инной выскочили из моей квартиры в легких платьицах, вдобавок буквально без копейки. Алексею деньги выдали двумя пятисотками, одна досталась мне. Мы поймали такси и поехали в ближайшую сберкассу. Я помахала бумажкой перед носом водителя и, оставив Инну заложницей, помчалась менять деньги. Водитель с уважением и одновременно с подозрением спросил: “Где ж вы, девочки, столько денег заработали?” “Книгу написали”, — сообщила Инна. “О чем?” “О себе”.

     Дима вернулся за несколько дней до Алешиного отъезда, т. е. от­лета. С каким наслаждением я вручала ему деньги и рвала рас­пис­ки! Деньги на билет взяли у Эпштейнов. Портфель подарили Лева с Ларисой. Что Алексей туда положил, не знаю. Стихи он отправил через посольство. Аттестат зрелости из одних пятерок скопировал, я потом отправила копии через министерство просвещения. Может быть, книги? Помню, моя мама подарила сборник Козьмы Пруткова. Что еще? Мне удалось за 3 рубля купить баночку черной икры. Просто удивительно, что столь скудная кладь в отсутствие багажа не вызвала подозрений.

     Провожающих собралось довольно много. Помню Краву. Ла­ри­сы, наверное, не было: ее ребенку не исполнилось и двух меся­цев. Сергей с Линдой? Саши Сопровского нет. Таня Полетаева плачет — и из-за Алексея, и из-за Сани. Бахыт явился. Катя Са­фро­нова. Инны нет — только что устроилась на работу. Вали Яхон­то­вой нет — работает.

     Вот Алексей поднимается по лестнице на “площадку прощания”. Потом уходит, исчезает. Все расходятся, последней — Таня. Я почему-то задерживаюсь, и тут является запыхавшийся потный Саня Сопровский. Он грозит кулаком неведомо кому.

     В аэропорту все дорого. Добрались до Белорусской, оттуда — до 2-й Брестской, где выпили пива. Потом я поехала на службу. К концу рабочего дня за мной зашел Саша К-н, повел меня к себе. Я с некоторым превосходством и сочувствием смотрела на тех, кто стоял в очереди в посольство. Саша налил мне водки и посоветовал не пить много, а еще угостил супом. Вечером ко мне пришла Инна, мы тоже немного выпили. Начиналась новая страница — нет, целая глава в книге не только жизни Алексея, но и моей.

Путь тогда лежал через Вену. Затем кого-то отправляли в Израиль, кого-то в Италию. А тогда мать Алексея очень боялась, что его загонят в Израиль. Считала, что русскому поэту там не место. Наверное, так и есть — не место для жизни, а о смерти в неполные тридцать лет думать не хотелось. Наконец пришло письмо из Рима и открытка со статуей Марка Аврелия.

     Цветкова взял под опеку Толстовский фонд. Наступила пора переписки, редких перезвонов, еще более редких живых приветов и новых стихов.

     В Италии Алексею понравилось, хотя он чувствовал отчуждение. “Я фита в латинском наборе”, “В земле чужой и непохожей…”. Язык он начал учить, в чем помогала латынь. А главное — писал нам всем и по отдельности, и почти в каждом письме были стихи. Стихи были грустные, но не унылые. Только иногда проскальзывало: “Я друзей своих, похоже, не увижу никогда…”.

     1976 год — “самый теплый”, как отметил Алексей, — он встречал в Италии, а потом улетел в США. Америка ему сразу понрави­лась, но не тем, чем она обычно нравится, не техникой, а куска­ми не­тронутой природы, опоссумами, висящими на хайвеях, — это при том, что он поселился в Нью-Йорке. Он окончил наконец уни­вер­­ситет — Нью-Йоркский, потом магистратуру, потом докторан­ту­ру (кажется, уже в Массачусетсе), потом пере­ехал ненадолго в Сан-Франциско, потом в Пенсильванию в город Карнеги, где в Ди­кинсон-колледже преподавал русскую словесность. В 1978 году вышла книга “Сборник пьес для жизни соло”, в 1980 году — другая книга, “Эдем”. В это же время он женился на Ольге Самийленко, которую характеризовал как “украинку здешнего урожая, то есть американского”. Правильно, конечно, “американка украинского происхождения”. Они завели собаку с чисто американским именем Sharik. Мама Алексея, Белла Григорьевна, написала родителям Ольги письмо по-украински. “Наконец, — писала Ольга, — мои родители поверили, что у Алексея есть настоящая мама…” Интересное же он производил впечатление… Ну ладно, нет у человека родителей, нет национальности (etnicity), но почему не предположить, что он появился на свет естественным путем? Отец его к тому времени умер. У Цветкова есть прекрасные стихи-воспоминание: “а отец в своей новой дюралевой лодке / обожженный первым апрельским солнцем / горбится над упрямым мотором / в безветренном дрейфе времени…”. Мой отец тоже умер. Такие дела. Две книги Цветкова он успел прочитать. И воскликнул: “Да почему же он не член Союза писателей?!”

     Между тем в мире и стране происходили всякие смещения. В 1982 го­ду умер Брежнев. Потом Андропов. Потом Черненко. При­шел Горбачев. Началась перестройка, которую Александр Зи­но­вьев назвал “катастройкой”. Я была скромнее и говорила: “Не­до­стройка”. В моей жизни появился Алексей Федорович. Он был на год моложе меня, по специальности — филолог-испанист. Еще ги­тарист и певец, обладатель прекрасного баритона. Он был очень красивый, начинающий седеть брюнет. А еще мы оба были кошатники.

     Эмигранты начали приезжать в СССР. В 1988 году собрался и Цветков.

     Мое ожидание встречи с ним было омрачено страшным происшествием — в нашей квартире произошел пожар, при котором погибла моя мама. Ей не было семидесяти четырех лет, но она очень плохо видела и очень много курила. А я в эту ночь была у Алексея Федоровича. Конечно, это не совсем относится к сюжету, но нужно же объяснить, какова была ситуация. С другой стороны, Алексей, когда я спросила, едет ли он с женой, возмущенно ответил, что едет один, и вообще это была ошибка, затянувшаяся на несколько лет. Осенью, поближе к его приезду, Алексей попросил меня зайти к его московским знакомым и взять деньги — точной суммы не помню. Наконец пришла телеграма о прилете, было начало октября.

     Я выехала в аэропорт заранее. Потихоньку подтянулись другие. Крава приехала, Гандлевский, Сопровский. А Кенжеев сам был в Ка­наде. Еще была Наташа Молчанская, ее муж Михаил К-цев (они то сходились, то расходились), Таня Полетаева, конечно, была, всех не упомнишь. А вот, наконец, и сам герой. Выглядит отлично. Кажется, даже хромать стал поменьше. Еще по дороге в аэро­порт я сочинила стих: “Мертвый отец и сгоревшая мать, / и даже Всевышний простит. / Встретить, увидеть, поцеловать. / А там хоть трава не расти”. Кажется, проблемы с травяным покровом начались именно тогда. Первое, что спросил Алексей: “Как я тебе в бороде?”. “Я живу с бородатым мужчиной”, — ответила я. “А очки?” “Ну ничего”. Нужно было еще подождать Ларису. “У нее грудной ребенок”, — объяснила Крава. “Когда я уезжал, был грудной ребенок”. “А теперь еще дочь”.

     Мы с Алексеем отошли в сторонку, где я вручила ему деньги. “А вот, — сказал Цветков, — идет Засурский. Я с ним здороваться не буду. Я уже поздоровался с ним в штате Миссисипи. Он так покро­ви­тельственно спросил, как я устроился. Я объяснил, что работаю по специальности на «Голосе Америки», и он как-то засмущался”. За­сурский подошел сам и поздоровался подобострастно не только с Цветковым, но и со мной, которую не знал. Надо отметить, что еще в 1978 году моему отцу на работе подарили приемник ВЭФ к щестидесятилетию, и мы слушали выступления Цветкова. Неужели Я. Н. Засурский был лишен такой возможности?

     “Ну, вот, — радовался Саня, — проводить не мог, хоть встретил. А может, он и не уезжал?” “А может, Алеша из Тюмени вернулся?” — предположила я. “Да нет, ответил Саня, — вроде одет получше…” К стыду своему, я не помню, как был одет Алексей, и как я сама была одета — не помню. Вероятно, это очень неженственно.

     Наконец появилась Лариса. Ее дочке Анечке было три месяца, а сыну Даниилу — тринадцать лет. Как-то разместились в двух машинах. Поехали сначала в Лужники в “Березку”, там отоварились водкой, икрой, печеньем, сигаретами. Я кое-что взяла для Алексея Федоровича. Потом поехали отмечать. Проезжали мимо моего дома. Я попросила высадить меня. Нужно было забрать бутылку водки и накормить кота. Большинство среагировало на бутылку, а Цветков на кота: “Как зовут?” С именем у кота было плохо. Когда его давали, сказали, что его зовут Купер. Разве это кошачье имя? Пришлось переименовать в Купс. Почему-то этот заезд домой всего на полчаса остался в моей памяти как нечто очень светлое. Потом я взяла обещанную бутылку и отправилась к месту празднования, благо это было у метро “Академическая” в двух шагах от моего дома. Празднование проходило довольно обыденно. Честно говоря, выпив несколько рюмок, я начала клевать носом — встала-то в шесть утра. Помню, что отзвонила Алексею Федоровичу и сказала, где стоит бутылка “Салюта” (было такое дешевое игристое), чтобы и он присоединился.

     А Цветков все пытался рассказать об Америке и о своей машине, но его перебивали. Потом шум стал особенно громким: это Крава набросилась на Алексея с кулаками и криком: “Негодяй, почему раньше не приезжал?!” Потом их мирили, потом еще немного выпили и начали расходиться. На другой день Цветков улетал в Запорожье. Разумеется, ему хотелось отвезти маме продуктов. Валютный продуктовый магазин находился вроде бы на Беговой. Зашли — продукты были замечательные. Взять хотя бы вырезку… Но именно взять ее не удалось. “У вас доллары?” — скривилась продавщица, как если бы речь шла о дерьме собачьем. “У меня есть еще кредитные карты”. Продавщица скривилась еще больше. Оказывается, в магазине принимали только особые дипломатические чеки. Среди покупателей никого похожего на дипломатов я не заметила. Уже дома Алексей Федорович мне объяснил, что в такие магазины ходят главным образом домработницы и шоферы. В общем, Цветков решил, что даст брату денег и отправит на базар.

     Цветков вернулся в Москву вместе с младшим братом Витей. На 12 октября заказали банкет в ресторане “Молодость”. Этого ресторана теперь, кажется, нет. Был он не роскошный, но добро­качественный. А главное — нас там знали. Иногда давали то, что в меню не значилось, разрешали кое-что приносить с собой. Алексей Федорович предупредил, что мы принимаем иностранца. Нам выделили официанта Володю, который раньше работал в более серьезных ресторанах. Он постарался на славу. Икра была уложена особой горкой, салаты тоже. Водку, правда, пришлось подавать в бутылках из-под минеральной воды (полусухой закон). Народу собралось немало. Разумеется, были оба брата Цветковы, мы с Алексеем Федоровичем (А. Ф., к сожалению, был уже выпивши, поскольку пришел с поминок по отцу своего друга Евгения Т., умершего почти одновременно с моей мамой, Женя позже тоже подтянулся). Еще был Дима Монгайт, его друг Володя Л-в. Были мои подруги Инна Клемент, Катя С., Люся, урожденная Занкеева. Алексей Федорович, выпив рюмку-другую, поднялся на эстраду и объявил, что будет петь “для друзей из Запорожья”, — и запел американские песни. Кому-то показалось излишним количество дам за нашим столом и нас начали приглашать танцевать. Инне, самой младшей из нас, было тридцать восемь лет. Приглашатель даже грозил перевернуть стол. Его вывели.

     Алексей выпил немного и ушел довольно рано. Витя Цветков пошел вместе с нами к Жене. У меня осталось впечатление, что на чай официанту, гардеробщику и швейцару дали все мужчины. У Жени Алексей Федорович устроил мне сцену ревности — не мог до дома потерпеть.

Дня через два в Доме медиков состоялся вечер Цветкова. Ганд­лев­ский пишет, что если в творческом плане лидером был Цветков, то организационно рулил Сопровский. Вернее было бы сказать, что он единственный обладал организационными способностями. Зал был довольно большой, мне там раньше случалось смотреть кино. Забит он был людьми полностью. Оказывается, за это время в Москве образовалось нечто вроде общества поклонников Цветкова. Одним из поклонников был мой сосед — хороший, судя по всему, юноша, но он то забегал вперед, бормоча любимые строки, то повторял за автором. Кроме этих молодых людей была наша литературная компания, пришли некоторые истфаковцы, пришли журналисты.

     Алексей читал с эстрады, с маленькой тетрадки. Затем начались вопросы и ответы. Всех умотал некий пожилой человек, объявивший себя другом Наума Коржавина. Сам Коржавин жил в Америке и, в общем, бедствовал, тем более что английского не учил принципиально. Популярность его на родине, некогда заслуженная, сошла на нет. Цветков с ним не был знаком в СССР, а в США дружбы и даже приятельства не завел. Но на этом дело не закончилось, приятель Коржавина начал спрашивать: “А за кого вы голосуете?” Вообще-то на такие вопросы не отвечают, но Цветков добросовестно начал говорить о каких-то мирных анархистах. Я потом посмотрела, что же это за анархисты, у которых есть партия и которые участвуют в выборах. А вопросы от того же зрителя все сыпались, и в большом зале стало ощущаться присутствие хамства. На вопросе “Сколько вы получаете?” я взорвалась, и меня неожиданно поддержали многие. Кстати, как мне рассказывал Алексей Федорович, учившийся в свое время на инязе, даже в густопсовые советские годы их предупреждали, что вопросы о выборах и доходах запрещены. В общем, хамоватого Коржавинского дружка зал заткнул. Нашелся, однако, некто еще хамее — спросил о “настоящей фамилии”. Тут рассердился уже Витя Цветков и полез за паспортом. Но это все были мелочи на фоне очень удавшегося вечера. Когда мы вышли гурьбой из клуба, Витя Цветков вдруг спросил, где ближайшая действующая церковь. “Их сейчас много, — ответила я. — А зачем тебе?” Виктор ответил: “Хочу поставить свечку за здравие Горбачева”. “Что это вдруг?” “Как? — возмутился Витя. — А этот вечер? А радость нашей мамы?”

     У самого героя вечера вид был несколько обалдевший. Потом он признался Гандлевскому, что был уверен в полном забвении.

     Провожали его большой компанией, надарив сувениров, бес­смы­сленных, как всякие сувениры. Я, впрочем, тоже преподнесла поэту маленькие настоящие гусли из коллекции Алексея Федоровича. Цветкову пожелали приезжать еще. Сам факт того, что че­ловек съездил в гости к маме и прочитал стихи в Доме медиков, казался ошеломляющим. Цветков потом написал Гандлевскому, что не думал, будто его вообще встретят. А уж вечер оказался совер­шенным сюрпризом. “Самые замечательные друзья… и женщина, лучше которой для меня никого нет”.

     В следующий раз он появился раньше, чем через год, на между­народной книжной выставке-ярмарке. Пока я служила, особенно в отделе рекламы, присутствие на таких выставках входило в мои обязанности. Но с 1987 года я не работала. “Ты работаешь Машей, — объяснял мне Алексей Федорович. — При Алеше”. Мои возражения о том, что в подобной должности я уже была, не действовали.

     Поскольку перестройка-недостройка зашла к 1989 году уже да­леко, а Цветков был гостем официальным, ему устроили чтение в ЦДЛ. Он читал сидя и вдобавок по бумажке. Это раздражило даже приличную Наталью Ванханен, всегда посмеивавшуюся над образом Поэта Поэтыча. Наташа была с мужем, я тоже пришла с Алексеем Федоровичем. Неожиданно обнаружила: мой спутник что-то считает; оказалось — упоминание в стихах портвейна. Оказалось, что в Америке есть ирландский портвейн, по вкусу очень напоминающий советский. “На шоссе убит опоссум” — там тоже упоминается портвейн.

     В газете, уже не помню какой, было напечатано, что на выступление Цветкова собрался “весь литературный бомонд”. “Мы, значит, тоже бомонд” — радовался Алексей Федорович. Потом был вечер в поэтическом клубе у метро Чеховская. Мы немножко заплутали во дворе. Я возмущалась: “Где вывеска: «Здесь собирается бомонд»?!”

     Чтение прошло успешно и, кажется, почти без идиотских вопросов. Правда, спросили, читает ли он больше по-русски или по-английски. Цветков, старый пижон, ответил: “По латыни”. Факт чте­ния стихов по бумажке меня не смущал. Смущало, что прак­ти­че­ски не было новых стихов: у него начиналась пресловутая пау­за. Собственно, тридцать семь лет — серьезный возрастной рубеж для мужчин, для поэтов — тем более. Умирать, как Байрон, Пушкин, Рембо, Маяковский, Губанов, Сопровский, слава Богу, не обязательно, но многие как бы “примирают”. Цветков позже утвер­ждал: он-де решил, что писать не для кого. Этот довод не выдерживает критики — уже визиты в Россию и Украину показали, что аудитория очень даже есть. Думаю, была она и в Америке. Собирать на прослушивание стихов стадионы, расхватывать поэтические сборники, как горячие пирожки, и торговать ими по спекулятивным ценам нехорошо. Если все это имело место в конце 1950-х — начале 1960-х, то исключительно из-за отсутствия в СССР нормальной общественной жизни. А целевая аудитория, сложившаяся в 1970-х и позже, в ходе перестройки, — эта аудитория только окрепла.

     Причины паузы были явно внутренними. Может быть, не случайно по времени и начало паузы, и развод с американской женой, и отказ от религии. Словом, произошел перелом.

     А в конце 1989-го — начале 1990-го произошел один из самых ярких эпизодов этой яркой жизни. Цветков женился наконец-то на Валентине Арсентьевне Кравченко — на Краве, которую любил с юности и которой посвящены его трагические стихи. О которой молил Господа: “Сотвори мне вторую такую / из рассекшего сердце ребра!”. Девочка Даша, которая в стихах Алексея топала по снегу, уже была почти взрослой. Сперва поселились в Америке, потом радио “Свобода” направило Цветкова на работу в Мюнхен. Там я навестила их в конце сентября 1993 года.

     Мой визит совпал с пресловутым “Oktoberfest” — пивным празд­ником. То, что октябрьский праздник отмечается в сентябре, разумеется, не могло смутить людей, приехавших из страны, где Октябрьская революция отмечается в ноябре. Праздновалось красиво — черные лошади в серебряной сбруе вывозили огромную бочку, да и пиво было замечательное. Хотя изначально настроение было не очень: Крава привезла подробности о самоубийстве Юрия Карабчиевского, я — известие о гибели нашей с Алексеем однокурсницы Люси, урожденной Занкеевой. Ее убили вместе с двумя детьми. Да и у хозяев не все было в порядке. За несколько месяцев до того Алексей попал на машине в аварию. Как писала местная газета: “Ангелу-хранителю господина Ц. пришлось изрядно потрудиться”. Он отделался переломом “плохой” ноги, но остался без машины, что его как истого американца очень огорчило. Тем самым и у меня не стало возможности ездить по городу в автомобиле, но я много ходила, что само по себе хорошо, и ездила на общественном транспорте, что тоже было занятно. Цветковы жили в небольшой уютной квартире в районе Арабеллапарк. Алексей работал, дочка училась, Крава занималась хозяйством. Я пыталась помогать ей в походах по магазинам.

     Они жили дружно, время от времени ворча друг на друга, что хороший показатель для семьи. Еще у них была кошка Флоренс, которую называли Фрося. С ней я, разумеется, подружилась. По вечерам немного выпивали.

     Распорядок у Цветкова был такой: одну ночь из четырех он проводил на радиостанции “Свобода”. Затем день отсыпался. Потом позволял себе немного погулять, благо погода стояла прекрасная. А затем садился к компьютеру работать. Поскольку я обитала в той же комнате, что и компьютер, то имела возможность наблюдать, как он свирепо трудится. Сама я читала, боясь слишком громко шевельнуть страницей, и, только когда хозяин отдыхал, позволяла себе побеседовать с кошкой. Еще мы с Кравой посетили обе пинокотеки и музей Кандинского. По магазинам я ходила мало: и денег было в обрез, и я не охотница до шопинга.

     А еще Алексей сводил нас всех в ресторан. Тут произошла за­бав­ная путаница с переходом с летнего времени на зимнее, так что в намеченный турецкий ресторан мы не попали, а попали в грузинский, благо его владельцем был сотрудник грузинского радио “Свобода”. Не буду утверждать, что потом надо мной смеялась вся Москва, но посмеивались многие: перелететь пол-Европы и очутиться в грузинском ресторане. Впрочем, было вкусно. А вина были итальянские. Грузинские вина, как известно со времен Пушкина, транспортировки не выдерживают. А вообще, это был чудесный ужин, и вся поездка была чудесная.

     По возвращении я много рассказывала о Мюнхене и об Алексее Цвет­кове. Фотоаппарат я, конечно, оставила в Москве, но Цветков сам нас фотографировал. Кого-то из московских друзей беспокоило, что Цветков не пишет, но я считала, что так, значит, надо ему самому.

     Потихоньку жизнь моя становилась тяжелой. То болела я, то Алек­сей Федорович. Потом он умер. Это было начало 1996 года. Цвет­ков сразу мне позвонил. Спросил, не может ли чем-то помочь. Увы, при всех своих талантах воскрешать мертвых он не умел.

     Он приехал летом того же 1996-го. Наш друг Тахир Аляудинов спел песню на его стихи “Меня любила врач-нарколог”. Тахир пел великолепно, но Цветков был не очень доволен — у него была своя песня на эти стихи. Могу добавить, что летом того же года Тахир умер. Но здесь речь не о моих горестях.

     Были и радости. Помнится, Цветкову очень понравилась моя рецензия на его сборник стихов, вышедший наконец-то в Москве. А еще 9 июня 1998 года мне исполнилось 50 лет, и Цветков оказался в Москве. Он решил сделать мне приятное и пригласил в “Арагви”. Как говорится, “к сожалению, мечты сбываются”. В ресторане были еще несколько пар нашего пионерского возраста, и у многих, особенно у женской части общества, на лицах отражалось то же самое: “К сожалению, мечты сбываются…” Впрочем, аппетит мы не потеряли, и о зубах наших стоматологи позаботились заранее. В общем, хороший был обед.

     Потом встречались еще урывками во время приездов Цветкова в Москву. Он уже был достаточно знаменит. Конечно, без ревущих стадионов.

     В последний раз мы встретились на полувековом юбилее давно уже почившего Саши Сопровского. Алексей выступал, говорил о Саше, читал. Пресловутая “пауза” окончилась. Вот тогда я впервые увидела его с тростью, и то сказать, сколько можно по белу свету на больной ноге шататься… Собственно, это была не трость, а что-то вроде палицы первобытного человека. Судя по американским фильмам, там это модно.

     После того как он сошел с эстрады, я к нему приблизилась. “Ну, що, Маша?” — спросил он, нарочито превращая язык в говор. “Ну, що, Алеха?” — ответила я ему в тон. Потом спросила: “А чмокнуть тебя можно?” Он ответил снисходительно: “Ну, можно”. И я начала целовать смуглый висок, густые, не поседевшие брови, бородатые щеки, губы под усами, широкие, не сгорбившиеся плечи, изящные руки. Откуда у не слишком аристократического происхождения человека столь изысканные длани? Кожа была прохладная и солоноватая.

     Потом я отошла узнать насчет предстоящего вечера Маяковского. Вернулась и уже совсем дружески сказала: “Мне вот пожелали встретить хорошего старичка”. —“Ну, и как? Встретила?” — “Да еще какого! И прекрасен, и гениален, и моложав”. Все это было правдой. Еще я говорила о том, что ему все удается, и это тоже была правда. Захотел перебраться в Москву — перебрался. Захотел уехать в Америку — уехал. Захотел приехать навестить родных и друзей — навестил. Отца, правда, не застал в живых. А потом приезжал снова и снова. Выступал, и книги у него выходили и в Америке, и в Москве, и в Европе.

     Не желая выпадать из дружески-насмешливого тона, я хотела еще добавить, что “старичок” всем хорош, но прелесть новизны отсутствует. Алексей меня перебил: “Только версты полосаты попадаются одне”. Таким он мне и запомнился. Моложавым, но не молодящимся. Чуть уставшим, снисходительно доброжелательным, и окружающие были снисходительно доброжелательными. Ну, чудят пожилые люди. А многие, вероятно, понимали, что Цветков заслуживает не только фигурального, но и реального коленопреклонения.

     Потом мы даже не переписывались (в старом смысле слова). Я узнавала о нем от Кравы, которая жила в Москве. Как я уже говорила, когда в России вышла его книга, то я написала рецензию и опубликовала ее в “Знамени”. Он позвонил — рецензия понравилась. Я была рада: писала ведь не только искренне, но и старательно.

     Цветков вернулся в Америку — сперва в Вашингтон, потом в Нью-Йорк. Не побывав там, судить трудно. Многие американцы считают “Большое яблоко” не лучшим городом для житья, а Алек­сею нравилось, и однако он решился покинуть этот город, и страну, которую искренне считал родиной. На то были серьезные основания.

     Гандлевский пишет о Цветкове “довольно одинокий”. Честно говоря, он был по-настоящему одинок. С Кравой они не развелись, но расстались. Валентина Арсентьевна с дочкой и кошкой Фросей вернулись в Москву. Друзья были, конечно. Когда Цветкову предстояла операция, и нужно было сообщить, кому звонить об ее исходе, он назвал Александра Стесина. После операции тому позвонили: “Your dad is doing just fine” (ваш отец чувствует себя хорошо). Стесин поправил: “He is my uncle” (он мой дядя). Александр — замечательный, по нашим меркам совсем молодой человек (1978 года рождения). Его маленькая тогда дочка Алешу просто обожала. Но грустновато на старости лет оказаться чужим дядей.

     А между прочим, имелась прямая родня — ближе не придумаешь — родной брат. Правда, жил он в Израиле. В свое время Рашид спросил меня: “Младший что же, убежденный сионист?” Я была чем-то раздражена и ответила: “Балбес он, а не сионист”. “Понимаю, — откликнулся Рашид, — этакий playboy. Израиль для таких не слишком подходящее место”. Тем не менее Витя уехал именно туда и увез с собой маму, которая, увы, вскоре умерла. Алексей слетал на похороны, но в Израиле тогда не остался. Остался стареющий playboy. Откуда в этом высоком блондине было еврейское самосознание, не знаю. Мама братьев Цветковых всегда подчеркивала, что она интернационалистка. Впрочем, Виктор был музыкант, рокер, звукорежиссер. Возможно, в музыкальной сфере существовали такие настроения. Когда-то мы с Виктором были близкими товарищами. Подкупала его преданность старшему брату. Даже слова, которые он иногда проговаривал: “Мы с братом это очень любим” — тоже подкупали. Конечно, был чуть-чуть небескорыстным. Просил джинсы: “Напомни, напомни Алексею, что у него брат без штанов”. Я пыталась одернуть: “Он же небогатый человек”. Витя возражал: “Пусть курочкой питается, оно и для здоровья полезно”. Но все это так понятно, тем более что Виктор тогда был молод. Но и позже он остался ювенильно-инфантильным. Помнится, появился фильм “Леди Каролина Лэм” об одной из любовниц Байрона. Самого лорда играл актер красивый, но, на мой взгляд, не очень талантливый. И Виктор, и я этот фильм посмотрели. “Правда ведь, — спрашивал он, — мой брат лучше?” “По крайней мере, Алексей хромает натурально”, — ответила я. Потом втроем с Инной и Виктором мы стали обсуждать, каким будет когда-нибудь фильм об Алексее Цветкове. Моих собеседников уже нет. Не знаю, доживу ли я до такого фильма, — хотелось бы.

     Еще у него имелся двоюродный брат, он (тьфу-тьфу) жив и сейчас. С ним я знакома не была. Они переписывались по Интернету, а приезжая в Москву, Алексей навещал его в Пущино. Потом этот кузен переехал в Израиль. В общем, Алексей Цветков, может, и был космополитом, но не совсем безродным, хотя производил именно такое впечатление. “Никогда о нем не думал, как о чьем-то сыне, брате, родственнике”, — признавался мне Леопольд Эпштейн. “Да что же, — удивлялась я, — он, по-твоему, с Луны свалился?” Леопольд усмехался в рыжую бороду: “А непорочное зачатие?” Да что Леопольд! Я уже говорила, что в период его американского брака Белла Григорьевна написала родителям невестки письмо по-украински, а невестка поблагодарила: “Наконец-то они поверили, что у Алеши есть настоящая мама”. Интересно. Нет у человека родины, нет национальности, но мама!

     И вот сам Алексей вдруг вспомнил, что не свалился с Луны, что пусть мамы уже нет, но остались братья — родной и двоюродный, и он отправился в Израиль. Кроме того, в этой стране имеется обширная русскоязычная аудитория. Оказались там и непосредственные друзья и знакомые. Почти одновременно с Алексеем приехал Ахмед Шаззо с женой Галей Г-сон. Приехал и Бахыт с женой Леной. Подтянулся и Леопольд. Кто насовсем, кто в гости. Ну, а в остальном… Жары Алексей никогда, по-моему, особенно не бо­ял­ся. Налоги не так страшны для человека небогатого. Арабских тер­рористов он вряд ли интересовал. Агрессивный сионизм можно было просто игнорировать. Еще что? Маловата страна. Но в эпоху Интернета и прочих технологий никто не ограничен местом фактического жительства.

     2 февраля 2022 года Алексею Цветкову исполнилось семьдесят пять лет. Два стандартных поэтических срока плюс годик. Но кто и кому велел останавливаться?

     Сама я лишена современных средств связи, кроме телефона. Но у меня есть подруга Лена, которая, в свою очередь, дружит с женой Ахмеда Леной, и я через нее была практически в курсе всего. Даже приветы передавала.

     Однажды в мае 2022 года Лена произнесла: “Температура 39,6”. Я сказала: “Да, очень много”. И, только отключив телефон, со­об­ра­зила: это относится к Алексею Цветкову, к Алеше. Но не слишком испугалась. Года за три до этого у меня самой была температура 39,6, положили в больницу с подозрением на ковид, оказалось — бронхит. Похожая история тогда же произошла с Виталием Че­лы­ше­вым. Кроме того, в Израиле ведь прекрасная медицина. Кстати, одна из причин переезда Алексея на Ближний Восток — наличие там бесплатной медицины. Приходит время, когда человек начинает думать не о метафизическом бессмертии, а о реальных недугах. В общем, я не испугалась. Некий тупизм в преддверии смерти близкого человека присущ не мне одной.

     А потом он умер. Алексей Цветков. Алеша. ТАСС сообщил: “Известный поэт, писатель, переводчик, эссеист, журналист”, что-то еще… Это был человек, любовь к которому наполнила всю мою жизнь. У него не было слишком долгих мучений. Он не превратился в живое бесчувственное бревно, и друзья были рядом. Пусть он не узнал в последний раз Бахыта и Лену. Но они же были…

     Когда Виталий сообщил мне об Алешиной смерти, я только про­хрипела: “К тому дело шло”. Мне казалось, что я не плакала. Но я плакала, и это заметили посторонние люди. Но что мои переживания, что…

     Таня Полетаева в разговоре со мной по телефону обмолвилась, а может быть, и нарочно сказала: “Об Алеше беспокоиться не приходится”. Я ответила: “В самом деле. Если ТАМ ничего нет, то и говорить не о чем. Если есть, то поэтам отведен специальный закуток. Ну а если существует переселение душ, то 12 мая родился маленький котик”.

     Ему много было дано, Алексею. Потрясающий талант. Не бу­ду бросаться словом “гений”, хотя другие его уже применяют. Уди­ви­тельная эрудиция. Блестящая память. Музыкальность. Брос­кая внеш­ность. Огромное обаяние. Неожиданная в таком болезненном человеке выносливость. Да много чего. Он знал себе цену. Когда по молодости лет в компании заходил разговор о любви, я восклицала: “Внимание! Среди нас есть пример огромной страстной, глубокой любви. Цветков Алексей Петрович любит Цветкова Алексея Петровича”. Алексей подхватывал: “И пользуюсь полной взаимностью”. Но самовлюбленность смягчалась чувством юмора. А эгоцентризм был ограничен глубокой порядочностью. Сравнивать Цветкова с Кантом, как это делает Виталий Челышев, — это уже слишком, но категорический императив был для него непреложен. Вдобавок он был просто неплохо воспитан. На это обратила внимание даже сестра Набокова — Елена, в замужестве Сикорская: “Мы не очень любим новых эмигрантов, — говорила она А. Б. Го­ря­нину. — Но этот молодой человек такой воспитанный”. Надо отметить, что манеры у Цветкова были хорошие, но не блестящие. Каковы же были другие представители “третьей волны”? Увы, Вера, вдова Набокова, урожденная Слоним, манерами Алексея не прониклась. В результате мы не имеем перевода “Бледного огня”, выполненного Цветковым. А жаль: судя по началу, которое прозвучало по радио, перевод должен был стать блестящим.

     Имел ли мой герой недостатки? Да, разумеется, сколько угодно. Та же самовлюбленность порой вторгалась даже в творчество. Так, в стихотворении “448-22-82” есть строки: “Мне, кажется, только одно / умение быть нелюбимым / помимо таланта дано”. Да, конечно, талант был и, вероятно, утешал в ситуации неразделенной любви. Но что за бюрократические оговорки в лирических стихах! О бытовых проявлениях эгоизма я говорить не буду, об этом писал Гандлевский. Впрочем, трудно ожидать объективности от человека, которому герой воспоминаний почти раскроил череп. Хотя как раз об этом эпизоде Сергей повествует довольно добродушно. Зато не может простить того, что у Алексея был единый проездной, и он об этом не сообщил, хотя и Сергею никто не мешал обзавестись подобным документом. Может быть, отношения с родителями были сложноваты, но в таком пустяке они бы старшему сыну не отказали. Да и что, собственно, произошло? Ну, пережил молодой человек несколько неприятных моментов, и что? Я вот тоже вспоминала, как мой отец, шокированный приходом судебной повестки, звонил мне на работу, выясняя, нет ли у нас долгов квартирной хозяйке и нет ли у Алексея алиментов? Повестка была связана с безбилетным проездом Алексея в электричке. Ну, заплатила я 3 рубля. Вспоминать можно, помнить не стоит. Вообще чепуха.

     Кстати, иные неплохие люди ставили Цветкову в упрек неправильное отношение ко мне. Но тут уж дозвольте мне самой судить. Я была довольна. Конечно, в каких-то случаях больше, в каких-то мень­ше А в целом быть близко знакомой с таким человеком, да еще быть ему полезной — уже огромное счастье, и никакой прижимистости просто не существовало. Живя здесь, Алексей был просто беден и по-настоящему голодал. Отсюда, кстати, привычка быстро есть. Живя на Западе, он уже не голодал, конечно, но так и остался человеком небогатым. Про его американскую семью я ничего не знаю, но ясно, что не Рокфеллеры. А что касается семьи, знакомой нам с Сергеем, то они с Кравой жили очень небогато.

     Что еще можно сказать? Почему-то в зрелые годы, когда его никто не обижал, Алексей вдруг стал обидчив. Когда я в рецензии на его книгу, вышедшую в Москве, написала, что Высоцкий пре­вос­ходил его по богатству интонаций, меня предупредили, что Цвет­кова это может обидеть. Приняла к сведению, но фразу оставила. Не обиделся, не дурак же был в конце концов.

     Иногда создавалось впечатление, что, поздно научившись ходить, Цветков так и пошел, не оглядываясь, сперва по стране, а потом и дальше “по кольцу Магеллана бегу, не успев оглядеться”, и при этом людей вроде бы не замечает. Но это неправда. У него возникает не только товарищ, который “выпьет с друзьями в зарплату”, но даже молчаливый и добрый крестьянин, а еще “сосед Семен Никитин, царь пирита и слюды”. А в американских стихах не только одноклассница жены, но и папаша, и молодой пас­тор, собирающийся в Камерун, и даже серб, который вышел. Эссеистики здесь не касаюсь.

     Вспомнила вдруг. При нашей последней встрече к нам подошел поздороваться смутно знакомый человек нашего возраста. Когда он отошел, я спросила, кто это. Алексей назвал Виктора К., нашего товарища по истфаку. “А ведь красивый был мужчина”, — вздохнула я. “Я тоже был недурен”, — поспешил напомнить Алексей. “Ты лучше сохранился”, — ответила я чистую правду. Алексей засиял, как новый полтинник.

     Своей смертью Алексей нажал какой-то жуткий рычаг. Первой ушла Лариса, осенью того же 2022 года. Было так: я позвонила Краве сообщить, что в “Иностранной литературе" опубликовали “Так говорил Заратустра” в переводе Алексея Цветкова. Как положено, там был знак авторского права: “© Цветков, наследники”. “Привет тебе, наследница Заратустры!” — сказала я. Собеседница шутливого тона не поддержала. “Лариса умерла”. Я позвонила Ла­ри­синой дочери Анечке, выразила соболезнования. Не стало свет­лой энергичной Ларисы, моего и не только моего дорогого друга. Потом не стало Вити Цветкова. Это я восприняла, как безобразие. Не юноша, конечно, но на восемь лет моложе брата, пережил которого на неполных два года. В начале июня 2024 года умерла Кра­ва, в конце июня умер дорогой наш Бахыт. Я была вовсе по­тря­сена. Поэты могут не засиживаться на Земле (Цветков, к счастью, этим правом не воспользовался), но музы-вдохновительницы обязаны жить как можно дольше. В девятнадцатом веке пример тому — Анна Керн, в двадцатом — Лиля Брик. Кстати, Лилю Брик мы встретили всей студией в Переделкино. Она шла, держа за руку В. Катаняна, и на ее иссохшем лице горели глаза “круглые да карие, / горячие до гари”. Но Бог с ними — с Бриками да Кернами. Умерла Крава, Кравочка. Я, может быть, не имела права называть себя ее близкой подругой, но в последнее время разговоры с ней меня очень поддерживали. Кстати, именно она просила меня написать воспоминания, еще при жизни Алексея. Тогда мне это казалось неудобным. Да и после его смерти я тянула. Но вот — написала, а Кравочка их не прочтет. Никто из покинувших нас не прочтет. Ужасно. Цветков писал: “…Как красива она и добра”. Она была еще и умна. А теперь ее нет. Их нет, замечательных людей. Как будто целый цветущий куст вырвали с корнем. Авторские права перешли к двоюродному брату Алексея. Дай ему Бог здоровья.

     Если не вдаваться в метафизику, известны две формы бессмертия: творчество да память близких и друзей. Первым Цветков себя обеспечил сам. Во второе я пытаюсь внести свою лепту.

2024 г.