Начало романа — см. “5-я волна”, №№ 2(13) и 3(14), 2026.

10

“Украина охвачена огнем войны!” — так писали о стране, глядя на нее с безопасного отдаления. Должно быть, со стороны оно так и выглядело. Но не изнутри.

     Изнутри Украина была похожа на пирог в кривой духовке у очень плохого повара. Один край пирога, который Донбасский, уже дымился и подгорал, чернел запекшейся корочкой, и челове­че­ская начинка уже местами выплеснулась наружу, а местами истаяла до полного исчезновения. Центр пропекался обстрелами относительно равномерно, так что временами казалось, будто ничего особенного не происходит, но порой все-таки ощутимо подгорало. А западный край, ближе к Польше, вздымался горой бледного непропеченного теста из местных и беженцев, из ярых патриотов и ярых уклонистов — всех, кто искал температур пониже, и от слишком долгого томления их уже сложно было отличить друг от друга.

     Справедливости в этом тоже было не больше, чем в духовке. Хотя человеческий ум, жадный до обоснований, находил справедливость и тут: больше страдали те регионы, которые были ближе к России географически, но при небольшом усилии можно было уверить себя, что они просто ближе к России. Допустим, духовно. Допустим, родственников в России у них больше, говорят они по-русски чаще, чаще ездили в Россию до войны — ну и как же таких жалеть? Разве же не справедливо, что именно их убьют первыми, а тех, кто чаще ездил в Польшу, убьют чуть позже или, может быть, вообще не убьют?

     Плохой повар всегда готов вписать в свой рецепт: “За неимением справедливости — возьмите щепотку злорадства, вкус поч­ти тот же”. Ведь справедливости в войне и правда исчезающе ма­ло, а вкуса ее — по-прежнему хочется. Всем хотелось ощутить сложный вкус торжествующей справедливости, эту прозрачную яс­ность, приходящую вдруг из самой мути, эту манящую смесь мудрой терпкости, освежающей кислинки, уютной сладости со свежей цитрусовой ноткой… Но получался, как правило, только спра­ведливый вкус собственной крови на разбитых губах, в котором, при известной доле фантазии, можно было ощутить и что-то цитрусовое. Говорят, у некоторых донбассцев это получалось.

В ночь с 12 на 13 декабря 2025 года Россия в порыве братской любви нанесла по Украине массированный удар дронами (465 штук) и тридцатью ракетами с красивыми, звучными названиями: “Ка­либр”, “Кинжал”, “Искандер-М”. Не самый страшный удар, бывало в эту войну и похуже. Сосредоточились в этот раз на юге Украины, который в России любили особенно нежно, называли звучным словом Новороссия и мечтали присоединить к себе, чтобы уж наласкаться вволю. Основной удар пришелся по красавице-Одессе, которую в России вообще обожали, считая исконно русским городом, так что вовсе не удивительно, что шестнадцать ракет из тридцати летели туда.

     По милому совпадению, которого никто не заметил, на следующий день тетя Катя завелась готовить к приезду мужа именно тридцать блюд, шестнадцать из которых она взяла на себя. Остальное она рассредоточила по дворовым хозяйкам, достойным доверия.

     — Ой, девочки мои милые, я бы и сама все успела, но плита-то одна! Мне бы еще хотя бы десять лишних конфорок… — развела руками тетя Катя.

     — Ну и где бы ты такую срань на четырнадцать конфорок втулила? Посреди двора запарковала бы, как машину? — поинтересовалась Роза Соломоновна, прижимая к груди миску багрового котлетного фарша.

     Фарш тетя Катя изготовила сама (никто так не угадывал с чесноком и пропорциями говядины-свинины, как она), но жарить милостиво позволила Соломоновне. Котлеты у старушки получались отменные, что надо, всегда с хрустящей корочкой и бодрым мясным соком внутри, который внезапно атаковал вас прямо во рту. Где-то в недрах своей квартиры Елена уже фаршировала потрошками куриные шейки и варила долгий, как бессонная ночь, холодец из петуха. Вике, как менее опытной, вручили таз с жидким тестом для тонких блинов. В верхних слоях атмосферы теста кружились, постепенно остывая, желтые солнца растопленного сливочного масла.

     В кухне у тети Кати уже звучно пахло печеными яблоками, чесноком, корицей, мясом с кровью, ванилью и сладким болгарским перцем. Пахло почему-то вкусно, хотя на сочетании корицы и чеснока мозг все же несколько спотыкался.

     Яйца кипели в кастрюльке, подскакивая и толкаясь локтями, как дети в очереди. В казанке клокотало что-то червонно-рыжее, огненное, овощное. Мертвая утка отдыхала в большой эмалированной миске, закинув крылья на бортики, и походила на бледного туриста в первый день отдыха на море, только без головы (хотя туристы, признаем честно, тоже редко отличаются башковитостью).

     Время от времени забегал кто-нибудь из соседок с предложением помощи — и ее посылали то к чертовой матери, то в магазин за черным перцем-горошком, по ситуации. Роза Соломоновна, по случаю такого масштабного события, снова материлась, хотя и несколько неуверенно, со скрипом (казалось, что за несколько недель воздержания она все же подрастеряла навык). Тетя Катя же совершала множество лишних телодвижений, металась и стонала, отдавала команды, путая слова, называла квашеные огурцы — капустой, а лавровый лист — “хренотенью для вкуса, хотя какой там вкус?! один запах”, но ее все понимали, и из этого хаоса уверенно рождались заготовки для блюд и целые готовые блюда.

     В гостиной уже был разложен большой стол с небрежно наброшенной скатертью, для понимания боевой обстановки. Про­стран­ст­венное мышление было слабой стороной тети Кати, поэтому она чертила в тетради косые прямоугольники, изображающие стол, и рисовала в них кривые кружочки будущих блюд и тарелок — упаси Бог, чтобы стол оказался (или казался) пустым!

     На потолке над столом Дана уничтожала паутину, с охотничьим азартом гоняя шваброй печального паука-сенокосца.

     — Его вы тоже зажарите? — рассмеялась Вика. — Или под кисло-сладким соусом?

     — Этого я сама схрумкаю! — сердито заверила Дана, на секунду опуская швабру. — Как только поймаю. Хотя мне уже все объяснили, что руки у меня из жопы, мне даже яйца очистить и хлеб нарезать не доверят. Так что могу поохотиться еще часа два, а потом скажу, что ручки устали. Нелегко ведь, когда они из такого места растут…

     — Пачкаются, наверно… — предположила Вика, подстрекая к ми­нутке пустого трепа.

     Но Дане передалась общая лихорадочная тревожность, и она не была настроена болтать.

     “Событие вроде как и радостное, а настроение у всех неприятное, — подумала Вика, тихо убредая к себе с тазом блинного тес­та. — Война вообще похожа на семейный праздник. Все знают, что им положено чувствовать на этом празднике, но ощущают что-то совершенно другое”.

     В самом начале большой войны Вика кропала ежедневные заметки, мечтая когда-нибудь составить из них книгу — все-таки событие происходило масштабное, с тухлым привкусом чего-то исторического. Правда, тогда многие начали писать свой эпос, каждый второй надеялся сделать из поганой войны высокую литературу. У некоторых, к сожалению, даже получилось издать книжку, пусть и не очень литературную. А у Вики эти заметки выродились постепенно в скудный жанр наподобие фантиков “Любовь это…”, только ее рефреном стало “Война похожа на…”

     Война была похожа на тесный лифт: люди сбивались в более безопасные регионы, в крошечные съемные квартиры, в укрытия и переполненные маршрутки, в очереди и просто в комочки плоти под завалами… Тесно было всем, и хотя каждый день вычеркивал из жизни множество людей, свободнее не становилось. Должно быть, постепенно вычеркивалось и пространство, но никто не замечал этого.

     Война была похожа на утопление: время от времени удавалось вынырнуть на поверхность, схватить порцию воздуха и даже подумать: “А жизнь-то налаживается! И, может быть…” — но утопаюший уже погружался обратно, не успевая додумать мысль.

     Война была похожа на бабушкин настенный отрывной календарь, только наоборот: странички дней нужно было не прочитывать, чтобы вспомнить про важное, и затем отрывать, — а заполнять своими важными событиями и лепить один день поверх другого, чтобы вернее забыть.

     Война была похожа на женский роман: ясно было, что дело идет к постели (к миру), ничем другим это кончиться не могло, но перед тем противники должны были измочалить друг друга до изнеможения, иначе никак.

     Война была похожа на все.

     Война была похожа на красное и черное, на гордость и предубеждение, на преступление и наказание, на силу и невинность, на королей и капусту, на шум и ярость, на плоть и кровь, на войну и мир… — нет, вот разве что на мир война была совсем не похожа.

     Вика давно забросила те заметки. Смысла в них было не больше, чем в самой войне. В конце концов, все предпочли бы писать о мире.

     Теперь Вика пекла блины. Ранние сумерки пришли неслышно, заглянули в окна ее кухни и ушли, не найдя в ней ничего интерес­ного. Вечер сгустился и оформился в ночь так же стремительно, как жидкое тесто на раскаленной сковороде превращалось в бли­ны — один за одним, бесконечно.

     В свете фонаря пауэрбанка Вика сначала пересчитывала блины от скуки — десять, пятнадцать, двадцать… потом прекратила. Сперва еще заглядывала в новостные каналы: “Свет чинят”, “Дадим в ближайшее время!”, “Работают все бригады, но разрушения слишком серьезные”, “В ближайшие пару дней не ждите” — потом перестала. Она включила на телефоне запись “Болеро” Равеля, и блинный цикл закольцевался идеально: смазать сковоро­ду, вылить порцию теста, повертеть, чтобы растеклось равномерно, перевернуть блин, снять со сковороды, смазать сковороду, вылить тесто… Стопка блинов росла и уже немного кренилась в бок, как старая башня.

     Пришла Дана, хихикнула: “Ого, да у тебя тут настоящая медитация!” — и увела пса Маркиза на вечернюю прогулку. Потом, наверное, незаметно вернула пса, потому что через час он уже дремал под столом на подстилке, взвизгивая во сне. Снова пришла Дана и рассказала, что машина дяди Коли сломалась в дороге, но они починились и поехали дальше, но потом опять сломались и застряли где-то под Днепром, так что все задерживается и откладывается, у всех истерика, особенно у тети Кати.

     — Истерика не у всех, — машинально кивнула Вика. — У меня вот — блины…

     Ей начало казаться, что именно так и была устроена вселенная изначально: все чего-то ждут, зачем-то носятся там, во внешнем мире, а она, Вика, ничего не хотела, она так и родилась на кух­не, взрослой и с тазиком теста, чтобы печь блины бесконечно, поддерживая этим действием что-то чрезвычайно важное, хотя и никому не известное. Некоторые ведь так и живут всю жизнь. Кажется, их еще называют “люди труда”, и это почему-то хорошо. Были еще, кажется, “люди войны”. Но нигде не было “людей радости” или “людей счастья”.

     Когда тесто кончилось, она почти испугалась: а дальше-то что? Что ей теперь делать? Неужели опять думать о чем-то?

     Но пришла Роза Соломоновна, забрала весь урожай блинов, а Ви­ке кивнула строго:

     — Спать иди! Сегодня уже точно ничего не будет.

     И она послушно уснула, хотя было еще относительно рано, не больше полуночи. Во сне Вика видела блины. Приехавшие с фронта солдаты были все в орденах, и ордена эти были золотистыми, тонкими, горячими, только на форме они оставляли жирные пятна. И хотя Вика не контролировала сон, а все же где-то на грани сознания понимала, что это именно ее странная фантазия, и перед героями было неловко.

     Ночь прошла почти без тревог и совсем без взрывов. Так часто бывало после особенно страшных обстрелов. Казалось, что враг берет паузу, чтобы спокойно посмаковать все причиненные им разрушения и смерти в приятной тишине.

     А утро воскресенья принесло хорошие новости. Температура дер­жалась ровная, не больше пяти градусов, почти как в холодильнике, и холодец в палисаднике у Елены застыл идеально. Рагу не под­горело, выпечка не зачерствела, утка пропеклась равномерно, фор­шмак удался, даже блины были одобрены и уже превращены не­утомимой тетей Катей в горы крученых налистников: с творогом, с вишней и с нежным мясом (перед подачей пропарить на легком огне).

     Света не было, но воду дали на пару часов, а потом обещали и больше, не все же сразу. Вика едва успела принять душ и набрать пару ведер воды про запас, для туалета, когда вбежала Дана и потащила ее во двор с криком:

     — Подъезжают! Уже Соборную площадь проехали, сейчас будут! Бежим!

     Пес Маркиз выскочил следом, на всякий случай громко лая, и во дворе они влились в толпу соседей, возглавляемую тетей Катей. Халат на тете Кате от волнения весь перекосился, сполз с одного плеча, и сейчас она ужасно напоминала Свободу на баррикадах, вот только в просветах мелькала не обнаженная грудь, а приличное термобелье уютного бежевого цвета.

     Все вывалили на улицу, вытягивая шеи и радостно гогоча, как стадо взбунтовавшихся гусей. В центре стада кто-то наступил на ногу Розе Соломоновне, отчего она тут же принялась выкрикивать счастливым голосом: “Ну ёб вашу матушку, козлятушки вы мои!” Повисла общая пауза, обозначенная легкими облачками пара изо ртов.

     Спустя пару томительных мгновений из-за угла показался автомобиль, и сразу стало понятно, что едут те, кого они ждали. Большой внедорожник-пикап неясного темного цвета был покрыт пылью и засохшей грязью почти по самую крышу. На боках его зияли десятки круглых отверстий — то ли от автоматных очередей, то ли от мелких осколков. Одна фара была просто подбита, а вторая будто вырвана с мясом, и из пустой глазницы торчали провода и осколки. Выделялись в этом автомобиле только стекла, лобовое и боковые, которые почему-то уцелели (или их уже заменили?) и были сейчас натерты до блеска. Прохожие провожали автомобиль удивленными взглядами, и их можно было понять. Если гости весь путь проделали на этом автомобиле, то странным было не то, что он ломался, а то, как он вообще добрался до Одессы.

     Внедорожник вильнул в сторону и лихо припарковался на подъезде к дворовой арке. Первым из него вывалился дядя Коля, причем презабавнейшим образом, неловко и с таким ускорением, будто в салоне ему дали пинка ногой под зад.

     А в дальнейшем не было ничего смешного.

     Все дальнейшее было трогательно прекрасно и математически точно, как великолепный балет, который репетировали годами. Тетя Катя сделала один робкий шаг навстречу мужу, потом второй, третий — каждый из них был на равную долю секунды быстрее предыдущего. А дядя Коля стоял на месте, притопывая смущенно ей в такт, как партнер по танцу, ожидающий своей партии. В руках у него подрагивали темно-красные розы, небрежно стянутые в пучок, будто укроп на базаре. На заднем плане из машины выбирались танцоры второстепенных ролей.

     Тетя Катя ускорила шаг еще немного, величественно замерла, повела полными плечами, судорожно выдохнула с рыданием — и по­бежала. Дядя Коля подхватил ее на руки, потом бережно опус­тил, тяжелый букет роз перекочевал из рук в руки — и тут же полетел на землю, потому что руки тети Кати превратились в сплошное объятие. Роза Соломоновна протанцевала мимо, подхватила букет в последний момент в ловком пируэте и отступила на задний план.

     А пара медленно кружилась вокруг своей тайной оси, как планета, и двое то жадно всматривались друг в друга, то замирали, тесно обнявшись.

     — Дура я! Переодеться забыла в нарядное… — бормотала тетя Катя грудным и низким от счастья голосом.

     — Дура ты, — ласково соглашался дядя Коля. — Ты всегда нарядная!

     — Постарела я без тебя, — признавалась тетя Катя. — Совсем постарела…

     — Дура ты! — сердито укорял дядя Коля. — Это я стал совсем старый… Вот вернулся старик, а ты, дура, и рада…

     — И рада! — возмущалась тетя Катя, шмыгая носом. — И рада! А ты не смей мне мужа ругать! Он у меня герой, а никакой не старик…

     — А ты жену мне не трогай! — улыбался дядя Коля. — Ишь, выдумала! Жена у меня красавица, помоложе многих и уж точно получше всех!

     “Они оба правы, — растроганно подумала Вика. — Сейчас они самые красивые люди на свете. И это самое красивое, что я видела в жизни”. Замерло все: люди вокруг, серые облака в небе, замерло само время. Даже пес Маркиз застыл на месте, выпучив глаза, будто в собачьем подобии благоговения, и только хвост его бешено вилял из стороны в сторону, шурша по асфальту.

     Тут дядя Коля приблизил губы к самому уху жены и прошептал что-то громкое, но неразборчивое.

     — Бесстыдник! Выдумал же такое! — закричала ему тетя Катя, заметно краснея и отмахиваясь рукой.

     — Что он сказал? — спросила Дана, толкая Вику. — Ты же ближе стояла! Ну, ну что он ей такого сказал?

     — Да будто бы непонятно, — хмыкнула Вика. — Все понятно.

     — Нет, ну что? Что сказал-то? Я не понимаю…

     — Маленькая еще понимать, — отрезала Роза Соломоновна. — На вот, розы лучше подержи, а то колючее ж стерво, как мой третий муж… Что надо, то он и сказал, правильно сказал, вон она как загорелась. Будешь себя хорошо вести, так и тебе когда-нибудь хороший мужик такое скажет.

     — Скорее, если будет себя плохо вести, — улыбнулась Вика.

     — Или плохо, — согласилась Соломоновна, подумав немного. — Как пойдет. Там видно будет.

     Тем временем рядом с дядей Колей уже стояли двое — и оба на голову выше его, хотя дядя Коля и сам был немалого роста. Один из них сразу очень понравился Вике.

     “Солнышко, — подумалось ей. — Настоящее рыжее солнце!”

     Лицо у него было не просто красивое, а еще и теплое, доброе. Такие люди нравятся всем, и каждому невольно хочется быть при них лучше, чтобы тоже произвести впечатление. Широкоплечий, стройный, с легкой щетиной, он выглядел так, будто один из моделей Кельвина Кляйна решил ради шутки поучаствовать в фото­сессии, натянув на себя украинский пиксель. Форма сидела на нем великолепно, особенно плотно облегая его мускулистые бед­ра и… и, наверное, неуважительно было бы слишком подробно описывать аппетитный зад героя войны.

     Вика успела было огорчиться (“эх, не моя возрастная категория…”), когда решила, что он очень молод, не больше двадцати семи. Но вблизи она разглядела глубокие лучи морщин вокруг глаз и многие другие изменения, привычные для возраста тридцать пять или даже сорок. Так вполне мог бы выглядеть граф из ее романтичной фантазии.

     “Нет, возраст у него тоже идеальный!” — решила Вика про себя и больше уже не выпускала рыжего из виду.

     Позывной у него оказался соответствующий: “Солнце”.

     Второй побратим дяди Коли не приглянулся Вике совершенно. Он был огромным и выглядел так, будто вообще не старался как-либо выглядеть, просто был кем придется. Слишком высокий, слишком квадратный, слишком небритый, слишком мрачно на­суп­ленный и временами слишком громко хохочущий.

     — А это наш Кот, — кивнул на него дядя Коля, — знакомься, Катруся.

     Тетя Катя расхохоталась, уперев руки в боки, и возразила:

     — Шутишь? Что-то неладно у вас с позывными! Какой же это кот, когда тут целый волчара или медведь! Сослепу называли, что ли? Или брали котенком, а потом он вымахал у вас на солдатских харчах? Какой же это кот?

     — Дикий лесной, — серьезно пояснил дядя Коля. — Бойцовский. Волосатый и полосатый.

     На слове “полосатый” они с Котом обменялись взглядами, ух­мы­ль­нулись синхронно, и стало ясно, что тут есть какая-то общая история, понятная только своим.

     Вика изловчилась подобраться поближе, чтобы познакомиться и пожать руку тому красавчику, которого величали “Солнцем”, но он перехватил ее ладонь галантным жестом и поцеловал, слегка поклонившись, ласково глядя прямо в глаза. “Это хорошее начало,” — мысленно одобрила Вика, кокетливо хлопая ресницами и невольно замечая, что у Солнца ресницы длиннее.

     Буйный Кот тоже проигнорировал робкую попытку рукопожатия. Вместо этого он крепко обнял ее, в процессе изрядно облапал и напоследок прорычал удовлетворенно: “Эх, хороша!” (будто кто-то спрашивал его мнения!). Правда, он тут же проделал ровно то же и с Даной, и с нервно каркнувшей Ириной Анатольевной, и с ра­зо­млевшей Соломоновной, а пса Маркиза вообще подхватил на руки, как котенка, и потащил показывать побратимам, прижимая к груди.

     Из автомобиля выбрались и теперь осторожно разминали ноги еще двое: мужчина постарше, лет под пятьдесят, жилистый и невысокий (кажется, именно он был за рулем), и совсем юный мальчишка, не больше двадцати пяти, глядя на которого старушка Соломоновна одобрительно закивала и зашептала что-то Дане, явно примериваясь составить ей пару.

     Лицо у старшего мужчины было холодное, губы тонкие и тесно сжатые, а серые глаза казались ничуть не живее, чем фары автомобиля. Вика вспомнила, как читала где-то, что такие вот солдаты обычно самые опасные, и что на счету у них больше всего убитых врагов. Тут же вспомнилось и другое: ни в коем случае не задавать глупых вопросов вроде “а вы убивали?” или “а сколько конкретно людей вы убили?” И так было понятно, что убивали, а как иначе там выжить? И без вопросов было ясно, что зарубок на топоре у этого серого должно быть больше, чем у других.

     Тем более странным выглядело то, что мальчишка — бледный, измученный, но все же очаровательный, как ребенок, — не отходил от него ни на шаг. Они вместе выгрузили из машины рюкзаки и синхронно закурили, не спеша ни обниматься с дворовым населением, ни жать руки, ни тем более целовать их. Но тетя Катя все равно прижала к пышной груди каждого из них, рас­целовала и поблагодарила за то, что привезли ей мужа домой живым и здоровым. От этой безыскусной искренности даже в глазах у серого шевельнулось что-то живое, а паренек так вообще прослезился.

     — Лютый! Хорош обниматься! Рюкзак не забудь! — гаркнул тот, кого звали Котом, и Вика вспомнила, что “Лютый” — это позывной дяди Коли.

     Тетя Катя не раз объясняла им, что для давно воюющих позывные становятся не просто вторым именем, а чем-то поважнее имен. Дядя Коля был “Лютым”, потому что призвался в феврале месяце, по-нашему — в лютом, а еще потому, что к врагам и вправду был беспощаден. Вика попыталась выяснить у Солнца позывные остальных солдат (вот и повод для ненавязчивого разговора), но ответил ей настырный и вездесущий Кот.

     — Тот мрачный дядька — Игорь, а малой — Старик.

     — А почему Старик? И почему у всех позывные, а Игоря зовут просто “Игорь”? — растерялась Вика.

     — А потому что он и не Игорь, — хохотнул Кот.

     — Но в этом же нет никакого смысла! — возмутилась она.

     — Именно! — согласился Кот. — В этом нет никакого смысла. В этом и смысл!

     Ей показалось, что он имел в виду что-то другое, но оно ускользнуло от понимания.

11

К вечеру Вика убедилась, что волшебное гадание Розы Со­ло­мо­новны определенно сработало. Ворожба явно привлекла к субъекту га­дания страстное внимание всех прибывших мужчин. Каждый из них норовил оказаться поближе, угостить лучшим кусочком со сто­ла, сказать ласковое слово, подмигнуть, приобнять, погладить по голове, чмокнуть в мокрый нос, почесать уши или потрепать по загривку. Пес Маркиз был звездой дня, все мужские серд­ца лежали у его волосатых когтистых лап. Ох, недаром этот подлец с таким упоением терзал ту карточную колоду!

     Зря она, улучив полчасика, когда все знакомились и рассаживались за столом, мчалась домой, зря укладывала волосы, выпуская кокетливые локоны, зря переодевалась в нарядное зеленое платье с вырезами аккурат там, где надо, зря подводила глаза и пудрила щеки… Когда она вернулась, никто даже не заметил разницы.

     Теперь Вика, на виду у всех и позабытая всеми, тихо жевала идеальные котлеты, заедая их идеальным холодцом. Концентрация жира и чеснока в ее организме приближалась к критической отметке. Про нее вспомнили лишь однажды, когда тетя Катя вдруг спохватилась:

     — Ой, надо же вам и культурную программу какую-то изобразить на завтра! Но с этим блэкаутом отменили кучу всего, все позакрывали… А вот Викуся у нас как раз водит экскурсии, она вас с удо­вольствием по центру проведет, правда, Вика?

     При этом все гости посмотрели сначала на Елену — и только потом на Вику, отчего стало ясно, что даже по имени ее никто не запомнил. Вика коротко согласилась. Пусть будет экскурсия. Сообразим что-нибудь забавное одесское на ходу. Не отказывать же защитникам отечества, пусть даже эти бездушные люди совершенно не способны оценить, какая прекрасная женщина пропадает в одиночестве прямо у них под носом!

     Ей было так грустно и так жаль себя, что она уже несколько раз порывалась встать из-за стола, попрощаться и уйти к себе, но ее тут же принимались всей компанией уговаривать остаться — никто не хотел, чтобы вместе с ней ушла миляга-собака.

     В какой-то момент само собой утвердилось, что приехавшие останутся с ночевкой, и солдаты бодро заверили, что привычны ко всяким тяготам, то есть вполне удовлетворятся тихим углом на полу и спальным мешком, а уж если им еще и что-то подстелят под спальник, так будет и вовсе славно. Разумеется, каждая хозяйка в ответ на такое только возмущенно закатила глаза, мысленно уже припоминая, где лежит самый лучший комплект постельного белья (тот белоснежный или тот нежно-розовый, с крошечными вишнями), новенький, хрустящий, всего раз или два использованный, как раз для гостей, перед которыми никак нельзя ударить лицом в грязь.

     Пир продолжался долго (скучающей Вике казалось, что вечно). Угощение явно было чрезмерным, но боевые гости подошли к нему со знанием дела. Они работали челюстями планомерно, пробовали всего понемногу, кругами, подгоняли пищеварение разнообразным алкоголем и время от времени — раз примерно в полчаса — выдвигались во двор для перекуров. Это было хотя бы интересно. Во дворе солдаты, перестав на время жевать, принимались рассказывать истории. Очень смешные, как они уверяли.

     — А еще был случай! Вот тогда мы ржали! — хохотал дядя Коля, придерживая живот двумя руками, чтобы не вытряхнуть съеденное вместе со смехом. — Мы тогда в том селе стояли, которое… ну, это не важно. Удобства у нас во дворе были. И Кот в сортир собрался по-серьезному, бумагу прихватил, три рулона, все дела, а тут как раз арта крыть начала. Мы ему говорим: да погоди срать-то, успеется, сейчас все тут обосремся, как прилетит! Ну он и подождал. Пошел опосля, когда арта замолчала, возвращается через минуту весь белый, говорит: а сортира-то и нету, ребятушки, весь начисто снесло, одна доска с куском двери торчит! Вот это чуть не посрал в последний раз, вот это я понимаю!

     — Да это что! — отмахивался ничуть не смущенный Кот. — Ты лучше расскажи, как мы думали, что перед нами еще позиция пехоты есть, и сидели спокойно. И как потом оказалось, что эти ухилянты ухиляли два дня назад по посадке, никому не докладываясь, и как ночью полезли к нам ваньки, и как мы офигели!

     И дядя Коля охотно рассказывал.

     — Не… Веселее всего было, когда позицию нашу вычислили и стали к нам дроны с зажигательной смесью один за одним загонять! — возражал Солнце. — Мы командиру по радейке запросы шлем: разрешите откатиться! А он — ни в какую, скотина. Держите, говорит, позицию, ни шагу назад. Ну так мы самое ценное добро из блиндажа вытащили потихоньку, а сам блиндажик заминировали и взорвали. Сняли для командира видосик показательный: докладываем, позицию держать дальше не имеем возможности, потому что за неимением позиции… Ха-ха-ха! Ты лучше про это расскажи! Ха-ха!

     Дядя Коля рассказывал подробно и про это.

     Истории были — одна другой смешней и страшнее. Женщины, слушая их, в ужасе охали, зеленели лицом, невольно хихикали, прижимали руки к груди и бормотали растерянно:

     — Родненькие вы наши… За что же вам это все?!

     — Нет, смешнее всего было, когда мы в тюрьму ездили, — встревал Игорь. — Зеков там пытались вербовать. Вот уж они над нами поржали. У них там что? У них трехразовое питание. У них пяти­дневка рабочая. У них два выходных. И возят на работу автобусом. И спят в кроватях. И зарплатка небольшая капает. А у вас, говорят, что? По три месяца в норе земляной. Спать на земле. Жрать не пойми что. Зарплатка побольше, да. Но до нее еще дожить надо. Говно, говорят, ваша армия. В тюрьме лучше. Ха!

     Над этой историей не смеялись даже солдаты. Дядя Коля крякнул, мдакнул и заторопился вспоминать что-то другое.

     И все же чувствовалось в этих рассказах что-то театрализованное, для публики. Куда большая искренность наступала, когда мужчины кучковались по двое-трое в сторонке и начинали что-то тихо обсуждать между собой. Тогда лица бойцов угасали, серели, точно как у зловещего Игоря, и глаза их становились такими же тусклыми. Это общение сводилось уже почти полностью к мату, и среди ругани с трудом можно было различить какие-то имена и названия населенных пунктов. Сигареты в их руках в эти минуты улетали за две-три глубоких затяжки. И вокруг кружила, как голодная акула, Роза Соломоновна, жадно впитывающая внезапное матерное изобилие.

     Впрочем, как с радостью заметила Вика, иногда солдаты уединялись, чтобы обсудить между собой не ужасы войны и погибших друзей, а присутствующих женщин. Проходя мимо, она однажды случайно услыхала, как милый Солнце говорил Коту:

     — Не, не та! Та, что рыжая. Вот она прямо интересная баба…

     Сердце ее на секунду замерло от восторга (заметили, меня все же заметили!) несмотря на несколько неблагозвучную “бабу”. Но Вику тут же углядел Кот, который сперва внимательно посмотрел на нее, а затем наклонился поближе к побратиму и что-то тихо проговорил. Лица у обоих сразу сделались очень серьезные, а у Солнца — будто бы даже испуганное, с ощутимой неприязнью при взгляде на Вику.

     Нет уж, ничего хорошего ей лично от этого вечера ждать не приходилось. Вике снова захотелось уйти, но ее снова затащили за стол, и ее мучения продолжились. Давно стемнело, и в придачу к тусклым китайским лампочкам на батарейках, которых вполне хватало днем, тетя Катя включила пару разноцветных новогодних гирлянд и большой туристический фонарь на подоконнике, а Роза Соломоновна водрузила посреди стола пару зеленых свечей в виде шишек и менору с тонким семисвечием. В таком смешанном освещении вечер казался и праздничным, и тревожным одновременно. Туристический фонарь лучше всего освещал потолок. Лица же освещались настолько неравномерно, что некоторые люди за столом выглядели, как преступники под допросной лампой, а другие таились в глубокой тени, как дознаватели на допросе.

     Есть Вике не хотелось, она давно уже была сыта на три дня вперед, а просто улыбаться и смотреть на то, как мило держатся за руки и ежесекундно переглядываются дядя Коля с женой, ей постепенно наскучило. С тоски она принялась пересчитывать хрустальные подвески на люстре над столом (их оказалось тридцать четыре), нашла взглядом одинокого паука без паутины на потолке (так ведь и думала, что у Даны рука не поднимется убить живое!) и незаметно разложила пасьянс в телефоне, делая вид, что отвечает на срочное сообщение.

     Но то были еще цветочки! Совсем плохо стало, когда ее втянули в пренеприятнейший разговор с чудовищно неловким исходом. Естественно, это произошло с подачи гнусного Кота. Естественно, она сама была виновата, что не сдержалась, и от этого было еще обиднее.

     Разговор начался вполне невинно, с упоминания боевых друзей, которые теперь, по всяким разным причинам, “уже не с нами”. Выпили, не чокаясь, за погибших и пропавших без вести. Вспомнили, кто с какими ранениями перевелся в тыл или вовсе списался. Потом зашла речь о бойце, который отпросился в двухнедельный отпуск за границу, в Италию, но из отпуска так и не вернулся.

     — Так, скотина, и написал: не вернусь, даже и не ждите! — хохотал дядя Коля. — Воюйте дальше сами, большой привет! А я уж, говорит, отвоевался за четыре года, пора и отдохнуть немного, и пожить пора вообще-то!

     — И правильно сделал! — радостно махал руками Кот. — И очень правильно сделал! Очень его понимаю! Молодец!

     — А вы, Кот, тоже планируете не возвращаться из отпуска? — громко и холодно уточнила Вика. — Жаль, конечно, что вы не в Италии, а только в Одессу получилось, но ведь и тут можно пожить для себя, так ведь? А как вы вообще относитесь к воинской присяге, которую давали? И этот ваш сбежавший, он ведь тоже присягу давал?

     Ей бы не лезть в это, ей бы сунуть в рот котлету покрупнее и мол­ча жевать, но ее безудержно понесло. Должно быть, хотелось поквитаться за подсмотренное во дворе, когда этот коварный Кот явно сказал про нее Солнцу какую-то гадость. Сейчас же он хотя бы выглядел не самодовольным, а крайне удивленным, и это зрелище согревало ей сердце. Но недолго.

     — Какое мое отношение, значит… Ну я хоть какое-то отношение к воинской присяге имею, — ухмыльнулся Кот, пожав плечами. — В отличие от вас, красавица. Или вы, может, тоже служите? Штабистка какая-нибудь? Или хоть деловодка? Медсестра боевая? Повариха армейская? Снайпер?

     — Нет, я не служу, — стушевалась Вика под градом вопросом.

     — Да ладно, не стесняйтесь! Волонтерите, наверное? Сетки маскировочные с утра до ночи плетете нам, а мы там, скоты неблагодарные, подло дезертируем с фронта!

     В памяти Вики всплыло всякое неприятное о том, как она пыталась записаться “на сетки” в ту группу волонтерок, куда затащила ее Елена. Не срослось, потому что она вообще не любила коллективы, и они ее не любили, особенно коллективы женские. Про нее сплетничали, ее откровенно выживали, и она перестала ходить после третьего раза. Но не рассказывать же об этом тут, под прицелами глаз, не оправдываться же, как школьник перед директором?

     — Нет, ничего я не плету, — с досадой отрезала Вика и встала из-за стола, надеясь закончить разговор.

     Кот тоже вскочил со своего места и продолжил издевательски:

     — Пардон, мадам! Не угадал. Наверное, вы не вылезаете из гос­пи­талей, где утешаете раненых, которые не струсили и не изменили присяге? Так?

     Вика была в госпитале только однажды, но не дошла даже до первой палаты. Более крепкие духом подруги двинулись дальше, а она сбежала, когда услышала мужской вопль, доносившийся из недр госпиталя, страшный мужской вопль. Она никогда не думала, что мужчины способны так кричать, и никогда не хотела узнавать, что они так умеют. Она тогда долго плакала на скамье у входа в госпиталь, и ее взялся утешать паренек без одной руки и совсем без ног, и он, бедолага, никак не мог понять, что, глядя на него, она никогда не перестанет плакать…

     Нет, обо всем этом она тоже не хотела говорить тут и сейчас.

     — Ничего я не делаю. Я абсолютно бесполезна, пустое место, успокойтесь уже! — отрезала Вика звенящим голосом.

     — Кот, ну не начинай… — встрял Солнце, призывая к миру. — Утихомирься, воин.

     Но публичное унижение продолжилось, все забавлялись этой перепалкой, а Кот явно вошел во вкус и мог продолжать так часами.

     — Простите дурака! Обидел зря! — он демонстративно прижал руки к груди, имитируя бурное раскаяние. — Вы, наверное, работаете в поте лица, а заработанные деньги тратите на донаты, на армию? Дронов уже накупили целую стаю, турникетов набрали на три бригады, я прав?

     Тут он как раз был не так далек от истины: донатила на разные армейские сборы Вика и вправду исправно, и немало, но это было так естественно, что хвастаться этим казалось неприлично. К тому же львиная доля ее сбережений недавно ушла не на воюющую армию, а на беглого Сереженьку, пусть и невольно.

     — Вы глупости говорите. А я домой пойду, — просто сказала Вика.

     — Не дергайся, оставайся, — буркнул Кот, усаживаясь обратно. — Я закончил уже.

     Тут Вика сорвалась и закричала зачем-то совсем уже глупое:

     — А вы мне не тыкайте! Не тыкайте мне!

     — А ты мне не выкайте! — рассмеялся наглец.

     И все за столом рассмеялись следом за ним. Была у этого Кота такая раздражающая особенность: он говорил вещи совсем не смешные, обычные банальности, а порой даже грубые или глупые вещи, но с такой сложной интонацией, что люди вокруг хохотали, будто услышали отличную шутку.

     Вика покраснела уже давно, еще в самом начале этого разговора она почувствовала, как пылает лицо. Теперь же щеки ее просто онемели, губы дрожали и не слушались, и она с трудом выговорила команду собаке:

     — Маркиз! Ко мне! Домой!

     Но пес едва шевельнул головой в ее сторону, оставшись на месте. Он слишком хорошо устроился у стола, чтобы уходить. Юный Старик чесал ему уши, и от этого лапы пса блаженно подрагивали, а мрачный Игорь так сосредоточенно закладывал в разинутую собачью пасть куски мяса из разных блюд, будто заряжал к бою свое главное оружие.

     Чувствуя, что вот-вот расплачется, Вика выдавила прощальное “до свиданья” и выбежала во двор. Она больно ударила локоть в дверном проеме и чуть не полетела лицом на землю, чуть не расквасила нос, споткнувшись о коврик у входной двери — этого еще не хватало! Кто-то тяжело протопал вслед за ней. Услышав шаги за спиной, она еще ускорилась, упрямо наклонила голову и пробормотала:

     — Вот даже не вздумай извиняться теперь, козел… Там надо было извиняться, при всех…

     Но догнал ее не Кот, а умничка Солнце. Догнал посреди двора, обнял в темноте и зашептал нежно:

     — Ты хорошая! Не слушай ты его. Ты хорошая, да?

     — Да, я хорошая, — всхлипнула Вика. — Я очень хорошая!

     Он поцеловал ее в губы, потом еще раз, и еще, пока не смыл с ее губ все унижение, всю злость, все неприятности последних дней и даже, кажется, лет, оставив только чистое блаженство.

     — Не плачь, — шептал он, целуя ее лицо.

     — Я и не плачу, — шептала Вика.

     — А что это соленое, мокрое? — смеялся он.

     — Это старые слезы, — смеялась она в ответ, — это с прошлой недели остались! Я их забыла убрать, я плохая хозяйка… Но вообще я очень хорошая! Ты же не думаешь обо мне плохо?

     — Я про тебя думаю очень, очень плохие вещи! — горячо заверил он. — Но ты хорошая…

     — И я, — призналась Вика. — И я думаю… про эти всякие вещи…

     Она постеснялась сказать вслух то, о чем подумала: “Давай пойдем ко мне, вот прямо сейчас, и сделаем друг с другом все эти очень, очень плохие вещи!” Вместо этого она просто потянула его за одежду — за собой, в сторону ее двери, и он даже сделал несколько шагов вслед за ней, не прекращая целовать, но внезапно остановился и мотнул головой:

     — Нельзя. Нельзя сейчас, там ждут.

     Вика вздохнула так горестно, что он бросился утешать:

     — Да я приду! Не сейчас просто. Но я приду.

     — А я буду ждать, — пообещала она.

     Милый Солнце умчался так стремительно, будто боялся не сдер­жаться и передумать, но Вике осталось его сладкое обещание: “Я приду!” С этим обещанием она постояла еще немного посреди двора, наслаждаясь видом ярких звезд, одиночеством и полнотой внезапного счастья. Мелькнула даже тревожная мысль, проблеск мысли, что лучше и быть не может, что лучше бы ему не приходить теперь, потому что непременно что-нибудь пойдет не так и все совершенство будет испорчено… но Вика отогнала это сомнение, как досадную глупую мошку.

     Вернувшись в свою темную пустую квартиру, она первым делом отыскала и зажгла толстые свечи с ароматом ванили. Еще раз сбе­гала в душ (то есть потратила воду в ведрах, набранную для унитаза) и влезла в хорошо сидящий по фигуре халатик. Почистила зубы три раза подряд. Избавилась от легкого беспорядка, разложив некоторые вещи по их законным местам, хотя большую часть попросту распихала по шкафам (радостное возбуждение росло, и терпения уже не хватало). Подмела пол почти на ощупь и собрала по углам пучки собачьей шерсти, которая накапливалась мгновенно, стоило ей только отвернуться. Застелила большую кровать, на которой никогда не спала, новым постельным бельем, которым ни разу не пользовалась, — салатовым, с маленькими сирене­выми бабочками. При свете свечей и пауэрбанков всего этого, конечно, не разглядеть, но будет же и светлое утро, первое утро вместе, которое негоже встречать в бардаке и на заштопанных простынях!

     Пару раз за это время толпа вываливалась из квартиры тети Кати во двор, и тогда вспыхивали огоньки зажигалок, видные даже сквозь занавески, и слышны были неразборчивые голоса пополам со смехом. Кто-то даже включил музыку, и довольно громко, но был призван к порядку карканьем Ирины Анатольевны. Постепенно голосов становилось все меньше, застолье уверенно подходило к концу.

     Вика успела сварить большую турку кофе — вдруг он захочет взбодриться? Потом подумала, что романтичнее было бы пить что-нибудь алкогольное. Что он вообще пьет, этот солнечный красавчик? Ох, она весь вечер изо всех сил старалась не таращиться на него, как влюбленная корова, так что в итоге вообще почти не смотрела в его сторону и ничегошеньки не успела подметить… Водку! Она точно вспомнила, что пил он водку. И еще так забавно морщился, лапочка, и закусывал грибами. Грибы — это не очень романтично, конечно, особенно когда маринованные маслята со свежим лучком, но зато это афродизиак! Нет, это устрицы были афродизиаком, вот ведь, все уже перепуталось в голове… Значит, пьет он водку, тут хоть какая-то определенность. Правда, водки у Вики не было, но было шампанское, как раз очень романтичное, где-то завалялась целая бутылка в холодильнике… Другой вопрос, пьет ли он шампанское после водки?..

     “Холодильник! — в ужасе спохватилась Вика. — А вдруг он полезет в холодильник?!”

     Там любопытный гость мог бы обнаружить суп, который кисло попахивал еще до всяких отключений света, и остатки шаурмы, которая теперь уже наверняка завонялась, и всякое прочее стыдное по мелочи. Например, сыр с плесенью, причем как раз того сорта, которому вовсе не положено плесневеть…

     “Господи! — взмолилась Вика мысленно. — Не дай красавчику заглянуть в холодильник, и я обещаю, что завтра же вымою его начисто, пусть даже воды не будет совсем, влажными салфетками вымою!”

     Господь, как обычно, безмолвствовал и ничего не гарантировал.

     Но ведь зачем ему в чужом доме лезть в холодильник?.. Дей­стви­тельно, зачем? А потому что у каждого мужика это прямо ре­флекс такой, вечно им что-нибудь пожевать… Но ведь он жевал весь день без продыху, ничего уже ему не захочется! Точно, не захочется. Нет, а кто его знает? Вдруг придет аппетит после… ну, после всего этого…

     На всякий случай она набросила на холодильник большое цве­тас­тое покрывало с кровати и поглядела на дело своих рук с окончательным удовлетворением: вот, теперь уж сложновато будет открыть дверцу невзначай! Кажется, теперь уж она успела пред­усмот­реть буквально все, до мелочей.

     Наконец, со двора донеслись долгожданные прощания и взаимные пожелания тихой ночи без взрывов. Послышались шаги, которые томительно медленно приближались. Шаг, второй… пауза, будто он колебался… еще шаг, еще… Вика не выдержала и, не дожидаясь стука в дверь, сама подбежала, распахнула ее, улыбаясь навстречу дорогому гостю всем лицом, всем своим сердцем.

     На пороге стоял Кот.

     — Я у тебя ночую, — криво улыбнулся он, разводя руками. — Ты не рада, ну и я не очень рад, но спать где-то надо, так что будем не радоваться вместе. Пес твой уже проблевался, кстати, перекормили черти пса… а, не, ты смотри! Еще блюет…

12

В мире нет ничего интимнее, чем ночь, проведенная с другим человеком под одной крышей. Неважно, спите вы — или бодрствуете, занимаетесь любовью — или ссоритесь до изнеможения, рыдаете над холодным телом, или баюкаете младенца, хохочете над старыми комедиями, или ищете загулявшего кота. Беззащитность спящего становится высшей степенью доверия, предельной близостью. Но и бодрствующий в ночи всегда откровеннее с собеседником, даже если молчит, и всегда более настоящий, чем днем, всегда обнажен.

     Вика была к этому особенно чутка: не любила, когда у нее оставались на ночь, не практиковала спонтанные ночевки у подруг, не ходила в бомбоубежища, и Сереженька прошел через долгий испытательный срок, прежде чем она впервые разрешила ему задержаться до утра. Порой в ее голову закрадывалось неприятное подозрение, что она слишком долго прожила одна, чересчур полюбила свои одинокие ночи, поэтому теперь никогда не сможет быть с кем-то.

     Но этот день оказался таким изматывающим, что Вика почти сразу смирилась с необходимостью провести ночь под одной крышей с грубияном. Пусть. Не идти же теперь скандалить под окнами у тети Кати, чтобы обменять одного мужчину на другого?

     Нужно отдать Коту должное — собачью рвоту у двери и в коридоре он тщательно прибрал сам, запретив ей пачкать руки. Но стои­ло Вике вежливо поблагодарить его, как он тут же раздулся от важности, будто гигантский самодовольный клоп, и принялся расхваливать себя:

     — Да тебе вообще повезло, что у тебя я спать буду, а не Солнце, был ведь и такой вариант! Он знаешь, как храпит? Страшное дело. Он у нас главный чемпион по храпу, обстрелы звуком перекрывает! Я вот тихо дрыхну, никому не помешаю, а с рыжим ты бы глаз не сомкнула всю ночь.

     “Как раз спать я и не планировала! — с досадой подумала Вика. — Но что уж теперь…”

     — А когда твой пес блевать начал, так Солнце сам чуть не блеванул, — продолжал Кот, ковыряясь в своем рюкзаке и будто не замечая неприязненной гримасы на ее лице. — Брезгливый он у нас, нежный такой. Ну тут я и вызвался к тебе пса отвести, у меня-то желудок железный, все выдержит. Ты хоть сама тут на стол нарыгай — а я приберу, не побрезгую, вот проверь! Ну, давай! По лицу вижу, что уже подташнивает. Тоже переела, ага? Налегла на котлетки?

     Нет, пожалуй, никто не мог быть прямо до такой степени идио­том.

     — Вы издеваетесь? — уточнила Вика, опускаясь на кухонный табурет и обхватывая лицо руками. — Издеваетесь?

     Кот бросил рюкзак на пол и улыбнулся несколько виновато, отчего под глазом вдруг обозначился тонкий кривой шрам:

     — Есть немного… Напряжение хотел снять.

     — Спасибо, я полностью расслабилась! — заверила Вика, энергично кивая. — Больше не надо. Давайте теперь нормально общаться.

     — Ага, — он подозрительно легко согласился. — Давай только на “ты”.

     Они разделили кофе из турки на двоих, и в знак примирения Вика разрешила ему курить прямо в кухне, пожертвовав блюдце под пепельницу. Они молча выпили кофе, уткнувшись каждый в свою чашку и поглядывая каждый в свой телефон. Пес Маркиз напился воды из миски и уснул под кухонным столом, ровно между ними, но морду, как с удовлетворением отметила Вика, повернул в ее сторону.

     Общая тишина была почти уютной, особенно в те моменты, когда она забывала о чужом присутствии. Вика листала новостные сайты, а гость, по-видимому, проглядывал эти глупые короткие ролики, потому что несколько раз его телефон разражался музыкой и громким закадровым смехом, и тогда она вздрагивала от неожиданности, а Кот вежливо просил прощения. В конце концов он отложил телефон, громко вздохнул и принялся разглядывать кухню, демонстративно вращая головой.

     — Что-нибудь еще? Еще кофе? — вежливо спросила Вика. — Или показать, где кровать?

     — Мужчины у тебя нечасто бывают, я смотрю, — сообщил Кот, зевая. — Очень женская квартирка.

     Вика окинула взглядом тарелочки с котятами на стенах, картины с ручными вышивками, аккуратные полочки с крошечными склянками специй и кружевные занавески. Квартира была бабушкина, она ничего не меняла, тут и впрямь все было очень по-женски, настолько по-женски, что этот огромный мужчина в помятой форме казался здесь инородным, как жираф на конференции по мирному урегулированию… но соглашаться с гостем ей не хотелось. Можно подумать, что в присутствии мужчин все женские кружева и вышивки должны облетать со стен, как листья с деревьев!

     — Нет, у меня бывают мужчины, и очень часто бывают, — зачем-то сказала она, упрямо нахмурившись. — Море мужчин!

     — Так еще хуже, — хмыкнул Кот, пожимая плечами. — Может, ответишь по-другому?

     — Так еще хуже, — согласилась Вика. — Ладно, бабушкина это квартира, я тут недавно хозяйка. А мужчина у меня есть. Один. Мне хватает.

     — Ой, и у меня есть, — отозвался он ей в тон, будто беседовали две подружки. — Четверо! Но мне не хватает. Будем еще искать хотя бы пару толковых, чтобы отдыхать чаще, а то по месяцу торчим на позициях, выть хочется.

     Это был уже нормальный человеческий разговор, без издевок, поэтому Вика отложила телефон и спросила сочувственно:

     — Тяжело вам там?

     — По-всякому, — ответил Кот неопределенно.

     Вика приготовилась выдать что-то правильное, вроде “Спасибо за службу!”, но это звучало слишком дежурно, и, пока она подбирала более человеческие слова, Кот вдруг сказал, глядя прямо на нее:

     — Забудь обо всем. Коснись меня нежно.

     И добавил, будто сказанного было недостаточно:

     — Люби меня этой ночью, гхм…

     А затем и вовсе затараторил:

     — Это всегда была ты… Только ты! Заслужи меня снова! Огонь в моей крови… Сладкий грех, наслаждение ночи, отдайся дьяволу, прелестная дурнушка!

     Вика успела пожалеть, что не носит очков: стекла могли бы удержать ее глазные яблоки от выпадения из орбит, а сейчас это было бы весьма кстати, ведь глаза ее, судя по ощущениям, вытянулись далеко вперед, как у улиток, на полметра, никак не меньше. Но на словах “Прелестная дурнушка” она все поняла.

     Гость просто читал вслух названия на корешках романов, которые лежали на полочке у нее за спиной. Не спрашивая разрешения, Кот привстал, потянулся, выхватил из стопки книг одну, молча сел обратно, аккуратно открыл мягкий томик двумя пальцами, будто боялся подцепить от книги что-то заразное, женское, и погрузился в чтение.

     Вика приготовилась к язвительным замечаниям насчет ее литературного вкуса. Но время шло, а гость перелистывал страницы одну за другой, и, хотя многие из них он явно пробегал глазами по диагонали, другие места задерживали его внимание надолго. Пользуясь случаем, она внимательно изучила внешность Кота — и снова не нашла в нем ничего привлекательного. Еще и эта мгновенная взаимная неприязнь…

     В некоторых романах бурная страсть рождалась как раз из неприязни, и чем яростнее пара ссорилась, тем более нежными были потом отношения. Вика не любила такие сюжеты, это уж точно было не про нее. Ей больше нравились истории, в которых он и она сразу потянулись друг к другу, а быть вместе им мешала только всякая ерунда: завистники, родовая вражда, война, конец света или денежные вопросы. Вика была злопамятной, прекрасно знала за собой эту черту характера и подолгу хранила на видном месте каждое злое слово в свой адрес. Все можно было простить внешне, вслух, для приличия, но на сердце оставались неизгладимые шрамы.

     Кстати, шрамов у Кота было предостаточно. Казалось даже, что они проявлялись под ее взглядом постепенно, как буквы, написанные молоком или лимонным соком, проступают на бумаге под действием тепла. Полумесяцы шрамов, тонкие черточки шрамов, звездочки и кружочки, на грубом лице и на крупных руках (других частей тела она, к счастью, не видела). Фонарь ее пауэрбанка начал угасать, но Кот молча выудил из кармана свой и закрепил его посреди стола. Фонарик был маленький, поместился бы даже в ее ладони, но светил так мощно, что на секунду Вике показалось, будто вернули электричество. Она ойкнула и прикрыла глаза.

     — Люблю книги, — сказал Кот, сразу отложив роман. — Они как женщины. В каждой что-то есть.

     Вика кивнула. Это было, пожалуй, даже умно. И с неприятным человеком можно иметь дело, когда есть общий интерес к литературе.

     — Вот ведь говно, ерунда, а и тут пара дельных фраз нашлась, — продолжил Кот. — Про лошадей там интересно.

     Вика снова кивнула. Нет, никакого дела с ним иметь нельзя, разу­меется.

     — Я все-таки кровать покажу, — сказала она настоятельно. — И удобства. А то ведь поздно уже, а мы как-то странно сидим…

     — Можно сначала чаю? — попросил он. — Так, чтобы побольше, бадью прямо, и чтобы покрепче.

     Вика послушно поставила на плиту чайник и, привстав на цыпочки, полезла в настенный шкаф за жестяной коробкой с чайным листом и за большой чашкой. Тут-то это и случилось.

     Кот почему-то оказался прямо у нее за спиной и выдохнул прямо в ухо:

     — Дашь?

     Вика решила было, что он пытается помочь, машинально кивнула — “Да, сейчас” — и протянула ему коробку с чаем, не глядя, потому что глазами выискивала нужную чашку. Затем она ощутила его руки на своих бедрах и удивилась такой заботе: помощь ей явно была не нужна, не так уж и высоко этот шкафчик. Потом чужие руки переползли на грудь — и она поняла истинный смысл вопроса “Дашь?” Боже мой, какая пошлая гадость… Вика зажмурилась от смущения.

     Хуже и быть не могло. Хотя память тут же подбросила один случай похуже, из недавнего. Был поздний вечер, она возвращалась домой из гостей и прогуливалась вдоль улицы, дожидаясь заказанного такси. Тогда к ней подошел мужчина, явно военный в отпуске, в пыльной форме и в легком подпитии. Военный поздоровался, выдал пару фраз о погоде и вежливо спросил:

     — Вы работаете?

     И она, идиотка, поняла вопрос буквально! Ответила так же приветливо, ему в тон, и даже немного кокетливо, потому что военный попался статный, вполне симпатичный:

     — Конечно, работаю! Время такое, сейчас все работают, на пособие по безработице разве проживешь?

     И хотела уже рассказать поподробнее про свою работу, но ее осадили вопросом:

     — Сколько? Сколько берете за ночь?..

     Сейчас было даже хуже. Хотя бы потому, что та неловкость давно осталась в прошлом, над ней уже можно было смеяться, а эту еще предстояло как-то разруливать. Вика тяжело дышала, невольно втягивая в себя чужой запах. От Кота пахло алкоголем, стиральным порошком и тем пыльным, стертым, общим запахом, который пропитывает людей, проводящих слишком много времени в дороге.

     Глупо, но почему-то ей показалось, что нельзя просто сказать ему “нет”. Нужно было соорудить какое-то очень весомое “НЕТ”, раз и навсегда, с несокрушимым обоснованием, но ничего такого на ум не приходило. Вообще сложно думать, когда у тебя одна чужая рука на груди, а вторая уползла уже куда-то в трусы. “Не думай, — мелькнула мысль, — действуй инстинктивно!”

     И тогда Вика инстинктивно ударила его чайной жестянкой по голове.

     Удар вышел смешной, несильный, с забавным звуком шуршания чая внутри коробки, как у маракаса. Но это сработало. Кот тут же сделал шаг назад, схватился за голову и сердито сказал:

     — Ай!

     Пес Маркиз вскочил и сонно гавкнул, но застыл растерянно, не понимая, кого тут защищать. Засвистел чайник. Вика обернулась, поправляя халатик, и угрожающе помахала коробкой.

     — Нет так нет, — Кот поднял руки, показывая, что сдается. — Так и сказала бы!

     — Так и говорю, — кивнула Вика.

     Она поставила перед ним чашку и большую сахарницу, заварила чай прямо в чашке — все с подчеркнуто громким стуком, чтобы каждый жест говорил твердое “нет!” Потом провела его по квартире, бросая раздраженно:

     — Тут спите вы. Тут сплю я. Мы спим отдельно. Тут туалет, вода за унитазом, в бутылках. Тут ванная комната, полотенца, вода… — она сбилась с командного тона. — Воды в ведре только немного… извините. Но утром и в кране будет! Спокойной ночи.

     — Вот всегда у вас, интеллигенточек, так, — улыбнулся Кот. — Сложно вам на “ты” ругаться. Как начнете злиться, так сразу сып­лете свое пафосное: “будьте вы прокляты!”, “вы меня недостойны!”, “вы негодяй!”, ах, ах, ах…

     — Вы мне просто неинтересны, — отрезала Вика. — Спокойной вам ночи.

     Он ничего не ответил. Вот и прекрасно.

     Вика ушла в дальнюю комнату, подсвечивая себе путь телефоном, и легла на диване. На всякий случай — прямо в халате, а то мало ли! Вдруг придет еще этот мистер “дашь”.

     “Абсолютно безумная ночь, — подумала она, засыпая. — Целовалась с одним, нижнее белье с меня стягивал другой… По всем законам абсурдного жанра, сейчас должен еще появиться злой Игорь и сказать, что секс у меня будет с ним…”

     Она проснулась от скрипа кровати и звука шагов в соседней комнате. Спросонок решила было, что это гость пришел укладываться, но угадала по звукам, что он встал с постели и вышел. Кот долго не возвращался, и Вика почему-то не могла уснуть, дожидаясь обратных шагов и скрипа кровати. Потом пару раз звякнула посуда в кухне. Она подумала, что тоже выпила бы чаю, и весь сон совершенно прошел.

     “Главное — сразу предупредить, что я не передумала”, — по­думала Вика, выходя к нему в кухню.

     Она так и сделала, и Кот ухмыльнулся многозначительно:

     — Я тоже.

     Что бы это ни значило, Вике вовсе не хотелось в этом разбираться. Она собралась с силами и заставила себя посмотреть на него непредвзято, без всякой романтической шелухи. Он не был красавцем, и при взгляде на него не перехватывало дыхание. Но у него было волевое лицо, вызывающее уважение. Лицо солдата, защитника, воина, в конце концов. Сколько же ему может быть? Где-то между сорока и пятьюдесятью, неопределенно решила она. Его короткие черные волосы были густо пересыпаны сединой. И у него было очень усталое лицо.

     — Не можешь уснуть? — спросила Вика. — У меня где-то сно­твор­ное есть, кажется. Если еще не просрочилось.

     — Не надо снотворного, от него башка совсем дурная, — ответил Кот, морщась. — Да я и поспал, полчаса нормально поспал так.

     — Разве же это нормально? — усомнилась Вика, присаживаясь на край табурета.

     — Обычно — нет. Если в мирной жизни. Но мы перестроились уже. Полчаса теперь нормально, четыре часа — жир! А если семь-восемь часов подряд дрыхнуть, то вообще красота, это уже выходной и праздник в одном наборе. Даже страшно так долго спать. Проснешься — а тут войну без тебя закончили, — мрачно хохотнул Кот.

     — Ты, может, поговорить хочешь? Хочешь, я с тобой посижу? Можем молча, а могу и послушать. Всем нужно поговорить с кем-то…

     — Даже мне? — поддел он, прищуриваясь.

     — Вижу, что тебе особенно, — мягко кивнула Вика.

     Кот явно оценил предложение мира, и после этого как-то сам со­бой получился у них долгий, неожиданно доверительный разговор.

     Он рассказал ей, как по-особенному свистят снаряды из миномета, когда ты бежишь через поле — и слева ложится первый пристрелочный, а справа — второй, и третий уже прилетает точно в тебя, если только ты не научился вильнуть в сторону в нужную долю секунды.

     Он рассказал, как в деревнях, куда добралась война, поначалу еще бродят десятки людей из “мирняка”, которые отказались от эвакуации, в основном старики, а спустя неделю-другую ты уже замечаешь их тела, лежащие прямо там, где настигло осколком или дроном. А потом привыкаешь не замечать.

     Он рассказал ей, как важно чувствовать людей, и как они с по­бра­тимами порой отказываются от стакана воды из рук милой ста­руш­ки, даже если умирают от жажды, отказываются просто потому, что померещилось в ней что-то подозрительное, а старушки по­падаются разные, и не у всех из них сыновья воюют на нашей стороне.

     Он рассказал ей, как сложно и жизненно необходимо при­учить себя на войне не привязываться особо ни к вещам, ни к людям: сегодня они есть, завтра — нет, так что живи одним днем — и будь что будет. И как сложно не сойти при этом с ума: ведь воюем за будущее, но будущее это — оно какое-то общее, для страны, а у тебя лично будущего нет, одно только завтра, вот и весь горизонт.

     Она рассказала ему про Сереженьку (на фоне его историй это начало казаться безобидным эпизодом из прошлого), и они от души посмеялись вместе. Правда, потом Кот все-таки заметил без тени улыбки:

     — Предательство — всегда больно. Даже если по мелочи. Тут мелочей не бывает.

     Она рассказала ему, как страшно звучат ракеты с кассетной бое­вой частью, прилетающие в порт и окрестности — будто сначала взрыв, а потом громко рассыпается смерть по округе, и он кивал ей согласно: плавали, знаем…

     Она рассказала ему, что самый смертельный ужас испытывает теперь, когда едет в тревогу в трамвае или в автобусе — из него ведь не выскочишь на ходу, если что, а транспорт всегда едет так мучительно медленно, а при всех этих страшных звуках хочется бежать сломя голову, только бежать.

     Она рассказала ему, как мучительно скучает по матери и сестре, по племянникам, но почему-то не может уехать.

     — Маркиза будет тяжело вывозить… все эти документы оформить… Да нет, не в собаке дело, это решаемо. Просто какая-то очень укорененная я. Тут я дома. Не могу представить себя где-то еще. Наверное, я из этих, которые сидят на линии фронта до последнего, а потом вы проходите мимо их тел… Вот те люди, которые остались без дома и без родного города вообще… вот это самое страшное, как по мне. Не знаю, как после такого жить дальше. А ведь живут. И справляются как-то.

     — После всего можно жить, — кивал Кот. — Бывает, что и с пулей в голове живут.

     — Но недолго? — печально улыбалась Вика.

     — Но не очень, — мрачно смеялся он.

     Ей давно ни с кем не было так легко. Он тоже расслабился, разговорился, и слова с обеих сторон лились сплошным потоком, ведя их от темы к теме. Чайник свистел еще дважды, и они по очереди сбегали в туалет, а потом хрустели в полумраке пластиковыми бутылками с водой.

     — А расскажи больше про вас, — попросила Вика. — Что вы за люди? Как собрались вместе? Откуда вы? Чем занимались до войны? Я ведь только дядю Колю знаю… А мне все про вас интересно знать!

     — Знаю я, про кого тебе все интересно… — передразнил Кот, закатывая глаза.

     Но Вика не повелась, и он стал просто рассказывать.

     Оказалось, что зловещий Игорь был родом из Киева, и что до недавнего времени он вовсе не был зловещим. В начале войны он отправил жену с маленькой дочерью в Польшу, а сам взялся спасать свой мелкий строительный бизнес и волонтерить для фронта. Через год Игорь ушел в армию, воевал исправно, подвигов совершал не больше и не меньше, чем все на передовой, то есть много. Был награжден орденами-крестами. Вот только жена его не дождалась — зажила там с каким-то поляком новой семьей, хочет теперь развестись официально.

     — Время ему надо, чтобы все это переварить! — объяснял Кот, явно разгорячившись. — Просто время. Ему вон уже лучше. Сперва думали, что он или сам застрелится, или нас всех положит, или дернет к ним в Польшу, чтобы там разобраться. А сейчас ничего уже, почти нормальный. Ну, мрачноватый еще, это да… Так ты поди такую суку перевари! Тут не один месяц нужен…

     Оказалось, что молоденький Старик был родом из села где-то под Измаилом. Матери у него не было уже давно, погибла до войны в каком-то глупом ДТП, а отца убило год назад прилетом “шахеда” в их частный дом. Похоронил Старик отца — и пошел прямиком в военкомат.

     — Семью ему надо, он домашний такой. Ну, а мы ему чем не семья? Игорь его плотно взял под крыло, да и мы тоже не обижаем.

     Оказалось, что Солнце был до войны программистом в какой-то узкой и важной сфере, мотался по Европе, в последнее время вообще жил то в Германии, то в Таиланде, в Украину наведывался редко. И начало большой войны прошло мимо него, был занят важным проектом. А в двадцать третьем году спохватился, примчался сюда — и сразу в ВСУ, даже домой к тетке не заезжая.

     — Холостой он, — осклабился Кот. — Ни жены, ни детей. Все присматривается, перебирает.

     — А какой он вообще? Как человек? — не удержалась Вика.

     Кот отвел взгляд и прищурился, будто пытался в темноте коридора разглядеть самую суть побратима.

     — Легкий, — наконец сказал он. — Он такой… легкий.

     Сложнее всего оказалось выпытать что-нибудь про самого Кота. Он все пытался отделаться шутками да общими фразами: “Я-то что?”, “Я как все”, “У меня все обычно”.

     — Ладно, ну чем-то же ты занимался до войны? — не отставала Вика. — Профессия, бизнес, какие-то интересы?

     Он задумался, тщательно подбирая слова.

     — Представь, что ты делаешь что-то так долго, что становишься просто частью этого дела. И про себя так и думаешь: “Я есть тот, кто дежурит там-то”, “Я есть тот, кто стреляет”, “Я есть тот, кто бежит по посадке”, “Я есть тот, кто должен пройти пятнадцать километ­ров”, “Я есть тот, кто ползет на брюхе”. Представила?

     — Ой, очень даже представляю! — закивала Вика. — Я к вашему приезду блины пекла часов шесть подряд, чуть с ума не сошла. Такое блинное наваждение накатило! Стало мерещиться, что я родилась у этой плиты с блинами и что там и помру… Даже снились блины!

     — Да, это оно. А теперь представь, что ты делаешь это не шесть часов подряд, а четыре года, — посоветовал Кот.

     Ближе к утру, уже едва ворочая сонными языками, они строго-настрого приказали друг другу немедленно отправляться в постель. И больше уже никто не вставал и не бродил по квартире, поч­ти до полудня.

     Разбудил Вику громкий возглас гостя: “Ну, йопперный театр!” Следом пришла волна тошнотоворнейших гнилостных запахов. Выбежав в гостиную, она обнаружила полуголого Кота стоящим перед открытым настежь холодильником.

     — Мать, да у тебя тут бывший сдох! — заржал Кот, оборачиваясь к ней и зажимая нос ладонью. — На нижней полке точно голова лежит, а еще там что-то шевелится.

     — Господи, да зачем ты вообще туда полез?! — взвыла Вика. — Закрывай, закрывай его быстро, дубина!

     Он послушно захлопнул дверцу, и она стремительным жестом фокусника накинула на холодильник покрывало.

     — Думаешь, он так исчезнет? — спросил Кот.

     — Нет, — вздохнула Вика. — Я думаю о том, что этот запах теперь еще долго не выветрить… Ох, горе ты мое!

13

Вика выгнала Кота к тете Кате на поздний завтрак, а сама занялась холодильником вплотную, предварительно открыв настежь входную дверь и окна в квартире.

     Выгрести все, что умерло в холодильнике, в большой мусорный пакет было минутным делом. Куда дольше она боролась с въедливым запахом. В памяти всплывали народные средства — протереть уксусом, протереть солью, протереть лимоном, вытереть насухо, потом мокрым, потом опять насухо — и Вика применяла их одно за другим. Что-то из этого в итоге подействовало (или она уже просто привыкла к запаху и не замечала его?). Для надежности она разложила по полочкам холодильника ломтики хлеба (еще одно народное средство) и отправилась выгуливать пса, отчаянно надеясь, что вонь не пропитала ее одежду и волосы.

     На улицах мелькали прохожие с пустыми баклажками в поисках воды, по большей части они двигались в сторону бювета. В обратную сторону тяжело тащились счастливчики, баклажки которых были полны под самую пластмассовую крышечку. Время от времени счастливчики останавливались, чтобы размять руки и перевести дух.

     “Счастье всегда тяжело… — подумала Вика рассеянно. — Как чистое золото. Набираешь от жадности побольше счастья, а потом тащишь, кряхтишь, надрываешься… Откуда я это знаю вообще? У меня никогда не было столько счастья, чтобы оно стало в тягость. Бабкина мудрость какая-то из меня полезла, народная память…”

     Она припомнила байки о людях, которые умерли от внезапного огромного счастья, потому как оно для организма тоже бывает невыносимо. Сердце у них останавливалось, что ли… Но никто из ее знакомых ни разу от счастья не умирал. Все чаще умирали от горя, от утраты надежды или от крайней усталости.

     В магазине, куда она забежала, чтобы пополнить запас влажных салфеток, тихо ссорились за столиком около розеток. Какая-то благообразная бабушка в берете выдергивала из розетки провод зарядного устройства, на конце которого болтался телефон, и подключала свое, приговаривая:

     — Мне звонить надо. Мне и туда звонить надо, и сюда звонить надо, и мне все время звонят.

     Парень лет шестнадцати в байкерской кожаной куртке отвечал ей в тон, выдергивая ее провод и подключая обратно свое:

     — И мне звонить надо. А еще мне в игруху рубиться надо, и сообщухи девушке писать, и фотки постить.

     — Мне уж недолго тут осталось, умру скоро, имей совесть, молодежь, — бормотала бабка, проделывая ту же процедуру.

     — И мне тут недолго, пойду служить скоро и раньше вас умру, сами имейте совесть, — отвечал парень, подключая обратно свой телефон.

     Кассирши поглядывали на них с недоуменными улыбками, однако не вмешивались, потому что конфликт хоть и тлел, а все же никак не хотел разгораться.

     На будке человеколюбивого Георгия уже болталась прикрепленная проволокой картонка с надписью: “Тут можно взять кипяток и разогреть свою еду на мангале! Бесплатно!!!” От кипятка Вика со смехом отказалась, но купила стаканчик кофе.

     На обратном пути во дворе ее перехватила тетя Катя и напомнила, хватая за руки:

     — Экскурсия по городу сегодня, не проворонь, через час! Там пока все кушают, но уже готовятся. Ты же будешь?

     — Как же мне не быть? Экскурсовод-то — я! — сказала Вика, важно вздергивая брови.

     Успокоившись, тетя Катя отпустила ее и затараторила про свое:

     — Стол у нас удался! Ох, удался! Прямо бессарабская свадьба, правильная, прямо как в восьмидесятых бывало, когда неделю гуляли… Я как начала сегодня на стол выставлять, так у всех глаза на лоб полезли! Думали, говорят, что сегодня уже только бутербродики, а я им: какое? вы что?! не опустились мы пока до бутербродов! Голубцов еще накрутила с утра, с квашеным капустным листом, крошечные — как вот твой мизинчик… — тут тетя Катя снова схватила ее за руку, чтобы показать размер голубца. — Вот только поросенка молочного не хватает, чтоб была уже совсем свадьба…

     — Будет тебе и поросенок когда-нибудь, — встряла Роза Соломоновна из своего палисадника. — Может, и свадьба еще будет. Ты подойди, Вика, на минутку ко мне, поговорим про поросяток… Только Вика! А ты, Катерина, к гостям иди, вдруг они там без присмотра жрать перестали…

     Убедившись, что они остались наедине, без посторонних ушей, которые в этом дворе могли торчать из самого неожиданного места, старушка подмигнула Вике.

     — Я тут ночью карты раскинула, все сходится! Он это. Он это приехал, твой. Ну ты поняла?

     — Спасибо, Роза Соломоновна! Я сразу… — тут у Вики горло перехватило от волнения и возможности, наконец, поговорить о том, что тайно занимало ее сердце в эти невообразимо долгие сутки. — Я сразу так и подумала! Но сомневалась немножко. А потом еще у нас все не заладилось…

     — Заладится все! — заверила старушка, закуривая и выпуская дым кольцом. — Ты просто не зевай. Но и не торопи зря. Но и не зазевывайся, поняла?

     Вика радостно кивала.

     — И как же я рада, что ты его сразу разглядела! — продолжила Соломоновна. — Умница ты все-таки.

     — Да как же такого не разглядеть? — рассмеялась Вика. — Он же самый видный, я кроме него вообще никого не вижу теперь!

     Теперь уже молча кивала Соломоновна.

     — Вы о чем там шепчетесь, вороны? — крикнула со своего балкона любопытная Ирина Анатольевна.

     — Сама ворона! Шоб ты сдохла уже на том балконе, а голуби будут гадить сверху! — крикнула в ответ Роза Соломоновна.

     Но беззлобно, по-приятельски, поэтому Ирина Анатольевна сначала показала им кулак, а потом помахала с балкона приветливо и величаво, словно любимая народом императрица.

     На экскурсию с Викой армейские гости отправились в полном составе, каждый по своим соображениям. Дядя Коля — потому что тетя Катя месяцами мечтала, как будет фланировать по Одессе с представительным мужем-военным под ручку, экскурсия для этого вполне подходила. Солнце — потому что уже соскучился и хотел быть с Викой каждую секунду (так он успел шепнуть ей, когда их группа собралась в назначенный час возле входа во двор). Кот — чтобы доставать ее, потому что его это безудержно развлекало (тут Вика догадалась сама). И только Игорь со Стариком, кажется, впрямь хотели поглядеть архитектуру и послушать про историю города.

     Дана появилась во дворе на минуту, сказалась больной после вчерашнего, многозначительно обмолвилась, что у нее-то в квартире посиделки продолжались до самого утра, и никуда с ними не пошла. Выглядела Дана восхитительно, а это значило, что сегодня она не наносила свою боевую раскраску, что, в свою очередь, значило, что ей и правда плохо. О том, кто это задержался у девушки на загадочные посиделки, Вика решила расспросить подробнее позже. Сейчас голова была забита предстоящей экскурсией и всем тем, что следовало непременно рассказать гостям о городе.

     Конечно, Одесса открывалась во всей своей красе именно летом. Вернее, летнее буйство листвы на деревьях особенно хорошо скрывало ее морщины, руины и осыпавшуюся штукатурку. Уютно было тут осенью, в бархатный сезон, когда еще можно было купаться в море, но руки при этом не натыкались на ноги и головы других купающихся. Приятно было в Одессе весной, когда летний зной еще только обещали подвезти, а в городе цвели без устали магнолии и сакуры, фруктовые деревья, каштаны и белые акации. Зимой Одесса была не особенно хороша, зимой она скорее дремала, чем готовилась к приему гостей, черты ее лица заострялись, как у старухи во сне, и могло даже померещиться, что она вовсе мертва.

     Но эта зима была необычной, горячечной, а лета у них могло уже и не быть.

     День выдался очень облачный, но в целом приятный, особенно как для середины декабря. Ветер вел себя прилично, не буйствовал, не швырял мелкий мусор с пылью в глаза, не пытался содрать с людей скальпы. Воздух прогрелся до весенних температур, было около десяти градусов тепла, и в грядущие морозы сложно было поверить. Погода не подвела, и Вика, поманив собравшихся рукой, бодро стартовала от точки сбора — вдаль, к Соборной площади, в Горсад и к улице Гоголя, а затем обратно к Преображенской.

     Однако вести эту группу оказалось ой как непросто!

     Обычно на экскурсиях люди интуитивно усваивали простые правила: не разбредаться далеко, двигаться как бы стайкой, а когда экскурсовод останавливается и говорит — подтягиваться поближе, образовывая круг или полукруг, чтобы послушать.

     Но тетя Катя прохаживалась с мужем важно, как на променаде, и с такой скоростью они бы ничего не успели посмотреть до наступления темноты, а ведь уличного освещения пока не предвиделось. Какое там освещение — трамваи обещали пустить разве что в следующем году! Поэтому Вика ускоряла шаг, стараясь просто не терять парочку позади себя из виду.

     Остальные же вытянулись в цепь, держась на расстоянии пяти-шести метров друг от друга. Поэтому красивая широкая спина Солнца маячила чуть впереди (ладно, на это было хотя бы приятно смотреть), Кот вышагивал уже где-то в метрах десяти от нее, а Игорь и Старик временами вообще терялись среди толпы на следующем квартале.

     Когда же Вика останавливалась у интересного здания, чтобы привлечь их внимание и собрать всю группу вместе, тетя Катя тоже придерживала мужа, и они начинали болтать о своем в стороне. Другие, заметив ее остановку, выкрикивали друг другу:

     — Что там? Все нормально?

     — Эй, там все нормально?

     — Нормально?!

     — Все хорошо! — кричала Вика, пытаясь перекрыть рев генераторов. — Я просто хотела рассказать вам про это здание, в строительстве которого участвовали архитекторы Моранди и Боффо, хоть и в разное время…

     — Все штатно! — кричал Солнце шедшим впереди. — Ведет экскурсию.

     — Нормально! — передавал Кот следующим. — Идем дальше.

     Через полчаса Вика не выдержала — демонстративно села на скамью около магазина и дождалась, пока все собрались вокруг нее.

     — Вы так растянулись, что экскурсию вести совершенно невозможно! — раздраженно объяснила она. — Я вас, конечно, не заставляю идти парами и за ручки, как в детском саду, но все же хотелось бы большей близости…

     На слове “близость” Старик захихикал, как старшеклассник, но тут же стушевался под ее строгим взглядом и попросил прощения.

     — Привычка такая. Рефлекс, — объяснил Кот, сообразив, в чем проблема. — Это уже на уровне инстинкта, не выбьешь. В здании сосредотачиваться в одном помещении, чтобы держать периметр, а на “открытке”, на открытой местности то есть, сразу рассредоточиться.

     — Зачем? — всплеснула руками Вика.

     — Так вместе мы жирная цель, — подхватил Солнце. — В одно рыло еще могут проглядеть или пожалеть снаряда, а когда двое-трое рядком…

     Она невольно залюбовалась его большими голубыми глазами и тем, как мужественно двигалась линия челюсти, когда он говорил, и золотисто-рыжими волосами и ресницами, которые блестели, несмотря на пасмурную погоду, будто на солнце… но они ведь и были на солнце! на Солнце…

     — … но эфпивишкой могут, это да, — закончил он серьезно.

     Остальное Вика прослушала. Впрочем, главное она поняла: собираться в кучку они не планировали, даже и не просите.

     Знать бы заранее, Вика бы прихватила наушники, которые были припасены у нее специально для больших групп, где до каждого никак не докричишься. А так она просто досадовала, участвуя теперь в этой жалкой пародии на экскурсию.

     Несколько приятных минут случились разве что в Пассаже. Там ее подопечные стянулись в подобие группы, задержались и надолго задрали головы вверх, чтобы изучить прекрасную лепнину и обнаженных красавиц из гипса. Вика на радостях завела небольшую лекцию, но Солнце утащил ее за поворот и долго целовал там, шепча на ухо волнительно милые глупости. Она почувствовала себя совсем юной школьницей, особенно когда Кот отыскал их и напомнил суровым отеческим тоном, что группа ждет.

     Была еще маленькая приятность, когда все они пили кофе на Соборной площади. Миловидная женщина с грустным лицом подтолкнула к ним своего мальчика, совсем малыша, первоклашку — и он подбежал, выкрикивая:

     — Дякую за службу! Ви наші герої!

     И пожал каждому солдату руку с трогательно торжественным видом.

     — Хороший пацан, — растроганно заметил Солнце, когда мальчишка отошел. — И мама правильная.

     — Да у нее у самой кто-то в армии просто, — хмыкнул Кот. — Ты посмотри, как от нас остальные шарахаются!

     Прохожие и правда оглядывались на них настороженно, подозревая очередную облаву с “бусификацией”. Не только мужчины, но и женщины, хотя о женской мобилизации пока только поговаривали. Некоторые торопливо удалялись от них, другие находили глазами шевроны боевой бригады — и тут же выдыхали, кивали сами себе головой с облегчением и теряли интерес. Старики, голуби и дети по большей части их игнорировали.

     Впрочем, впечатлился даже циник Кот, когда всю их группу вдруг напоили кофе бесплатно в кофейной будке на Пре­об­ра­жен­ской. “С ВСУ денег не берем!” — гордо повторял юный бариста с жидкой бородкой, и даже смертельно настойчивый Игорь не сумел всучить ему ни копейки. Кофе тут оказался особенно вкусный.

     Чуть позже Игорь вдруг потерялся в переулках, и Вика уже начала тревожно выглядывать его, все-таки киевлянин, не местный, да и Кот упоминал его недавнюю очередную контузию… Но Игорь вынырнул им наперерез на проспекте Героев (бывший Александровский, бывший Мира), протягивая Вике охапку купюр.

     — На вот, за экскурсию, будем в расчете.

     — Это откуда? — спросили несколько голосов одновременно.

     (Они как раз скучковались, чтобы поглядеть на белую пушистую собачку и попытаться ее погладить. Разумеется, ради собачки мы можем собраться и на “открытке”, саркастично заметила про себя Вика.)

     Игорь ответил короткими очередями:

     — Подошел тут к некоторым. Представился. Покажите, говорю, военно-учетные документы.

     — Нехорошо солдату выдавать себя за сотрудника ТЦК, — назидательно сообщил дядя Коля. — Некошерно, Игорь. Нас засмеют.

     — А я и не выдавал, — спокойно ответил Игорь. — Подошел, попросил показать. Один сказал “не покажу” — и пошел себе дальше. Двое убежали. А несколько вот рассчитались. Ты бери, бери. Это тебе наше “спасибо”.

     Вика помяла в руках пачку пятисотенных гривневых купюр, разглядела среди них сотенные долларовые и засомневалась:

     — Тут много очень. Тут на несколько таких экскурсий хватит. А вам разве деньги не нужны?

     — Ишь, честная. Бери, — отмахнулся Игорь. — Я себе еще наколядую.

     Самое же странное случилось, когда на город уже начали падать жидкие сумерки и утомленная прогулкой группа охотно повернула обратно к дому (даже дистанцию уже держали не так старательно, так что теперь они и вправду были похожи на людей, которые гуляют вместе). К Вике приблизился солидного вида иностранец и спросил вежливо по-английски:

     — Простите, вы отсюда? Вы родились и живете здесь, в Одессе?

     Вика могла бы поспорить, что слово “иностранец” сразу же пришло на ум каждому из них, еще до первого английского слова. Дело было даже не в расслабленной походке, не в модной твидовой кепке и не в ярком клетчатом костюме под дорогим пальто — хорошо одеваться и хорошо устраиваться умели и местные. Дело было в лице. Лицу было лет пятьдесят, никак не меньше, но выглядело оно странно: будто кто-то распарил, расправил, разгладил все складки на старом лице, и оно стало не то чтобы молодым, а каким-то удивительно гладким.

     “Нет, это не он странно гладкий, — сообразила Вика. — Это мы тут все в морщинах от жизни такой”.

     Убедившись, что имеет дело именно с одесситкой, иностранец широко повел рукой вокруг себя и спросил:

     — Это война?

     — Простите?.. — растерялась Вика.

     — Вы думаете, это война? Я приехал смотреть на войну. Но я не вижу.

     — Да, тут война, — кивнула Вика, старательно повторяя его жест рукой. — Вокруг нас.

     — И тут, в Одессе? — уточнил иностранец с сомнением.

     — И тут, — подтвердила Вика. — Тут нет сражений на земле, но есть обстрелы. Город постоянно атакуют ракеты и дроны…

     — И где они?

     — Сегодня тихо. Но… Вы видите, что в городе блэкаут?

     — Я вижу блэкаут, — фыркнул иностранец. — Я не вижу вашу войну.

     Вика задумалась, подбирая слова.

     — Потерялся? А куда ему надо? К Привозу, что ли? — заботливо спросила тетя Катя, не понимающая ни слова ни на одном из иностранных языков.

     Вика объяснила остальным, в чем дело, и каждый возмутился на свой лад.

     — Ну, придурок… — присвистнул Солнце, смеясь от удивления. — Еще бы во Львове сел и требовал: а покажите-ка мне войнушку! Ю, идиот, эй, да, ю! — заговорил он громко на ломаном английском, обращаясь к иностранцу. — Гоу ту Краматорск, гоу ту Сумы, гоу ту Запорожье или Киев хотя бы! Ю андестенд вообще?

     Судя по выражению лица иностранца, названия этих городов его ни на что не вдохновили.

     — А откуда вы к нам приехали? — зачем-то спросила Вика. — Вы из какой страны?

     — Да! — подхватил Солнце. — Он кто такой вообще?! Вэ а ю фром?

     — Я не хотел бы говорить об этом, — ответил иностранец, немного смутившись. — Это не имеет значения. Я ищу правду. Мы тут, в Украине, сейчас. И все так, как я и думал! Нет никакой войны.

     Навигатор у него в телефоне вдруг громко заговорил, смешивая английские и польские слова: “Через сто метров поверните направо. Дальше следуйте прямо”.

     — Поляк, — тихо сказала Вика, оборачиваясь к своим. — Точно поляк. Не пойму только, почему он сказать стесняется.

     — А про войну спрашивать не постеснялся, — заметил дядя Коля.

     — Вот это — наши солдаты, — снова завелась Вика объяснять. — Они воюют. На войне. Война настоящая. Там гибнут люди каждый день. Там идут страшные бои.

     — А что эти солдаты делают тут?

     — Экскурсия! Экскурсия по городу. Они приехали в отпуск, просто маленький отпуск…

     — О, да. Я понимаю. Гибнут люди, идут страшные бои, солдаты развлекаются на экскурсии, — подытожил иностранец с иронией.

     — Да ты посмотри на него! — все больше заводилась тетя Катя. — Иди ему докажи, понимаешь… Да как же докажешь, что у нас война, раз он сам не видит? Что же ему показать такого, а?

     — Могу ему удушающий показать. Болевой могу сделать. Или ножом его! — предложил Игорь с азартом.

     — Так вы ему не войну покажете, а уличную драку и вооруженное нападение, — возразила Вика. — Это и без войны бывает.

     Турист продолжал нести свою чушь:

     — В газетах пишут, что тут у вас война. Я лично приехал увидеть, чтобы своими глазами увидеть, что нам врут. И вот я вижу…

     — Эх, вот бы сейчас херануло чем-нибудь прямо сюда! — с чувством сказал Игорь. — Хоть один “шахедик” бы! А лучше ракету! Чтобы поляк обосрался…

     Он поглядывал в пустое серое небо с той надеждой, с какой земледельцы выискивают в синих небесах признаки живительного дождя.

     — Ой, не надо! — испугалась тетя Катя, крепче хватаясь за мужа. — Даже вслух не говорите такого! Оно же и по нам прилетит. Вы представляете, как обидно погибнуть в отпуске?

     — А может, гранатой его пугнуть? Покажем поляку войну, а, командир? — подмигнул Игорь дяде Коле. — У меня как раз есть с собой парочка…

     — Нет у тебя гранат с собой, — строго сказал дядя Коля. — Потому что я три раза вам говорил гранаты на отдых не брать.

     — Понял, — кивнул Игорь. — Нет у меня с собой гранат. Но я могу случайно найти парочку на улице, если будет такая команда. Одну “американку” найду легко и одну нашу “эфку”, есть такое предчувствие.

     Тут Вику отодвинул в сторону Кот, заговоривший на вполне приличном английском:

     — К вам недавно один дрон залетел случайно, и вы три истребителя на перехват подняли. И ничего не перехватили, как я помню. Если к вам три сотни дронов за ночь прилетит, тогда приезжай снова, дорогой. Тогда мы с тобой подискутируем, у кого война настоящая. А сейчас ты лучше иди отсюда. Видишь, там очень злой мужик стоит? — Кот помахал Игорю. — У него поляк жену увел недавно. А еще у него автомат с собой. И большая бомба. С часовым механизмом. Он теперь всегда с собой бомбу носит. На случай, если он встретит иностранца. Поляка особенно.

     Вика вполголоса переводила остальным, поэтому на словах про автомат и про бомбу Игорь закричал недовольно, потрясая небольшим рюкзаком:

     — Да нет же их у меня! У меня тут только гранаты! Которых тоже нет.

     Иностранный турист уже удалялся стремительно, а крик только придал ему дополнительной скорости.

     — Если к ментам пойдет жаловаться, что ему угрожали, то с этих свидетельских показаний про автомат и большую бомбу только посмеются, — объяснил Кот. — А если и проверят, то у тебя их нет. И гранаты тоже прекращай уже таскать с собой, а то как ребенок, честное слово…

     — Не люблю поляков! — упрямо мотнул головой Игорь.

     Охотничий азарт, ожививший его лицо, миновал, и теперь он опять был просто серым, мрачным.

     — Ты мне на поляков не гони! — отрезал дядя Коля. — Старлинки у нас от кого, а? Кто нам подогнал на бригаду старлинки, кто оплачивает?

     — Поляки… — скривился Игорь.

     — Турникеты американские в твоем рюкзаке от кого?

     — От поляков…

     — Корч наш, пикап наш любимый, драндулет наш счастливый нам кто подарил?

     — Литовцы! — ехидно ответил Игорь.

     — Да? — дядя Коля почесал подбородок, припоминая. — Да, литовцы… Ну, так литовцы это почти те же поляки!

     — Одной страной жили в Речи Посполитой, больше двух веков они одной страной были, — поддакнула тетя Катя. — Как в 1569 году унию подписали, так и жили, как сейчас помню… Все ты правильно, Коля, говоришь. Поляки, литовцы — нам все друзья, пока помогают.

     — А то, что какой-то поляк твою бабу забрал, — продолжил сурово дядя Коля, — так я бы это не в обиды записывал, а в гуманитарную помощь. Слыхал я твою жену, уши вяли, и от такой заразы, ты извини, конечно, но чем раньше избавишься, тем лучше! Все, не разводи тут межнациональную рознь.

     Игорь молча кивнул с видом человека, который остался при своем мнении, а переубеждать других не видит смысла.

     Уже дома, во дворе, когда все делились впечатлениями от прогулки (экскурсией ее Вика даже мысленно назвать не могла), Солнце затащил ее в укромный уголок под виноградником и зашептал:

     — Я сегодня к тебе приду, да? Будешь ждать меня?

     — Да! — выдохнула Вика. — Буду, да!

     Он так крепко прижал ее к себе, что она ощутила сквозь ткань несколько теплых и очень твердых предметов: одним из них был его фонарик, Вика видела, как ранее он подсвечивал им дорогу, вторым — телефон, а третьим мог быть только… ну, в романах это называли уклончиво “свидетельством его страсти”. “Свидетельство” казалось даже тверже и крупней, чем фонарик.

     В голове зашумело от восторга, будто после стакана темного вина, выпитого залпом, и она испугалась, что глаза ее горят в темноте ярко, как у голодного хищника. Пробежала и тревожная мысль, которая чуть все не испортила: а как же Кот, где же он сегодня?

     Но тут же, как по заказу, донесся громкий голос Розы Со­ло­мо­новны:

     — А ты где сегодня ночуешь, Котюшка?

     — Да мы тут с Игорем и мелким хату заранее сняли на всех, туда поедем. Уже отдохнете от нашего кагала, — ответил Кот и добавил игриво: — А что, красавица, заманиваете на ночлег? Я ж безоружен перед опытной красоткой…

     “И тут все отлично решилось”, — с облегчением поняла Вика.

     Она метнулась домой, снова перестелила постель (пусть уже не таким нарядным комплектом, но все-таки чистым и уютным) и отметила, что пахнет у нее теперь вполне прилично. Правда, было ощутимо прохладно из-за окон, простоявших открытыми весь день, но ведь этой ночью ей уж точно не дадут замерзнуть!

     Когда все было готово, Вика затаилась у окна в кухне, чувствуя себя хищной паучихой и дрожащей невестой одновременно. На столике все еще лежал роман, недочитанный Котом, и она раскрыла его, чтобы отвлечься и чуть успокоить расшалившиеся нер­вы. Как он там говорил? Что-то есть интересное про лошадей… Какие там лошади, к черту?!

     Вика сразу сообразила, что неплохо помнит этот романчик. Авторша явно вдохновлялась творчеством незабвенной Джейн Остин, но только стиль был пониже, а мысль пожиже. Романчик вышел средний даже по меркам ярых любительниц жанра, а все действие тут сводилось к череде хитроумных уловок, с помощью которых девицы из высшего света старались оказаться поближе к холостому герцогу, чтобы затащить его под венец. Девицы часами ходили под дождем и простужались, то и дело падали — с холма, с моста, с балкона, с прогулочной яхты, активно тонули, горели, подвергались разбойным нападениям и сами шли на преступления, чтобы только быть спасенными нужным человеком (то есть завидным женихом), и было даже странно, как высший свет Англии просто не вымер подчистую при таких-то брачных ритуалах.

     Заметная лошадь в романе нашлась только однажды. С нее одна из девиц падала наземь якобы случайно (Вика на миг представила, как на скаку падает с лошади, лошади же под копыта — и ужаснулась: это до какой степени нужно хотеть выйти замуж!). Место и время падения были заранее тщательно выбраны, так что герцогу поневоле приходилось заносить пострадавшую к себе в особняк, а там уж она распускала все перышки и расставляла все сети. Удачно вывихнутая лодыжка обеспечивала девице минимум неделю постельного режима. Затащить в ту же постель бедолагу-герцога было только делом времени и известной сноровки.

     О быте английских дворян писательница знала немного, это бросалось в глаза, но диалоги были выписаны довольно изящно и не без юмора. Вика невольно втянулась в чтение книги.

     Роман диким образом ворвался в ее реальную жизнь, когда в дверь застучали, заколотили с криком, и не успела Вика открыть, как в квартиру вломились… да, кажется, все сразу вломились, и как только в дверь пролезли одновременно!

     Мужчины оттеснили ее, протащили кого-то в комнату и уложили на разложенную постель, причем прямо в обуви и одежде. Тетя Катя кричала, что нужен лед, другие кричали, что лед будет разве что к Новому году, а Роза Соломоновна почему-то просила прощения.

     — Вывих есть, это точно, — сердито сказал Игорь, берясь расшнуровывать тяжелый ботинок на ноге, которая торчала из постели. — Может, и перелом. Еще и вырубился. Точно башкой приложился. Или сам поплыл? Сучьи контузии!

     — Мы его у тебя сегодня оставим, да, — как бы спросила тетя Катя, но как о деле уже решенном. — А утром уже посмотрим по состоянию. Утром или в больничку его, или сам оклемается! Отлежаться ему первым делом надо.

     За ее плечом Вика увидела голову Солнца, брови его были вопросительно приподняты. Но что она могла сказать: уносите этого — укладывайте другого? Выверните и ему ногу, сломайте ему что-нибудь, если уж так нужно, но уложите его, наконец, в мою постель!

     — Да, конечно, — смирилась Вика. — Пусть остается, я бы и сама предложила.

     Кот на постели заохал, застонал, и все облепили его, с тревогой выспрашивая, как он. Вике показалось, что он издевательски хохочет, как филин.

Продолжение — в следующем номере.