Сам поговори

— Сам поговори, пока я буду келдыша забивать, — сказал Витя-доктор.

     А что “поговори”, когда я не знаю вообще, что сказать. Я молчу, как правило. Только бытовые какие-то вопросы-ответы.

     — Папа, — сказал я, — ты слышал, что нашли частицу Хиггса? Вроде бы…

     Он чего-то промямлил:

     — Хиггса… А… да… нет… частицу…

     Что дальше?

     — Хиггса, да. Ну, эта, у которой диаграмма потенциала с локальным минимумом. И частица туннелирует в другой минимум — гло­бальный. Отсюда инфляционная модель. Мгновенное раздувание вселенной.

     Он молчит, опустив голову. Я гляжу на него и тоже умолкаю.

     — Ну, говори, говори, — требует Витя нетерпеливо.

     А чего говорить?

     — Может быть, ему стихи почитать?

     — Ну, хоть стихи, если больше ничего не можешь. Это как Винни-Пух, я помню… Давай, давай, говори что-нибудь, действуй. Ты же видишь, что надо отвлечь его внимание, пока я тут забиваю.

     — У Хиггса вылетела фикса. Он к стоматологу пошел. — Да вы еще и в группе риска? Ваш случай, видимо, тяжел…

     — Дальше. Не останавливайся.

     — Скажи-ка, дядя, ведь недаром тебя считают очень старым? Не правда ли, ты сед? И одряхлел ты несказанно. Зачем же ходишь постоянно на голове? — ведь, право, странно шалить на склоне лет!.. Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон, тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно. Посылаю тебе безымянный прощальный поклон с берегов, неизвестно каких, да тебе и не важно…

     — Ну, вот так уже лучше. Хотя бы что-то. Давай еще что-нибудь, чтобы я мог зафиксировать.

     — У Хармса съехала повязка, он к травматологу пошел. — У вас в суставах свистопляска. Ваш случай, стало быть, тяжел… А ты знаешь, папа, что такое фатическая речь? Это болтовня. Необязательные друже­люб­ные разговоры. О чем-нибудь, лишь бы не молчать, а то твой ви­за­ви подумает, что ты против него что-то имеешь… То есть как это “не­обязательные”? — Очень даже обязательные: молчать с человеком неприлично, надо все время говорить… Но читать стихи — это не фатическая речь, потому что стихи напрягают. Это тоже непри­лич­но. Стихи претендуют на то, чтобы как-то мобилизовать сознание. Нет, надо что-то такое, что расслабляет, пролетает, как облачко — пусть даже оно наводит легкую тень, но тут же от этой тени не остается следа… Если совсем уж не о чем поговорить, то есть не находится общих тем в области театра, кино или футбольных чемпионатов, то можно о погоде. Это универсальная тема… Вон, по-моему, сейчас гроза собирается: что-то пророкотало. Посмотри-ка в окно. Или это ворона каркнула? А, как ты думаешь?.. Ну, если не ворона, а гроза, то ее, конечно, нельзя назвать облачком, которое пролетит, не оставив следа… А вообще, умение говорить должно быть обя­зательным для каждого врача. Отсюда и само слово — врач. И по-италь­ян­ски, кстати, тоже: medici — если переставить ударение, то будет me dici — “скажи мне”. Хотя похоже, это я фантазирую. Там, наверное, не так… Не женитесь на медичках — они тоненьки, как спички… Не женитесь на курсистках — они толсты, как сосиски… А у меня способностей к разговору нет вовсе. Только стишки какие-нибудь. Вон Витя должен был бы с тобой говорить, раз он врач…

     — О, боже! Не переключай его на меня… Черт, никак не могу зафиксировать, да что ж это такое!.. Говори не переставая, заинтересуй его чем-нибудь!

     — Да, так вот… Но разговор врача — это не фатический разговор. У него другая цель: не вежливость, а как бы гипноз. На самом деле, это должен быть очень навязчивый разговор под маской невесомой болтовни. Например, есть выражение: “заговаривать зубы”. Что это значит? Отвлекать внимание. Это в метафорическом значении, которое сделалось обычным. А в исходном смысле это способ лечения. Там действительно отвлекается внимание больного от зубной боли. Но не только. Там есть еще какое-то прямое воздействие речи на зубную боль. Такая специальная речь, которой владеют не все, а лишь очень искусные врачи…

     — Так, ну, кажется, получилось… Слава Богу! Ну-ка, дядя Володя, ты как? Посмотри теперь на меня. Я спрашиваю, как ты?

     Папа взглянул на Витю ничего не выражающими глазами.

     — Дядя Володя, ты можешь что-нибудь сказать? Расскажи нам, как ты себя чувствуешь.

     — Ну… — протянул наконец папа, — как ты чувствуешь… потрясение связано с конкретным человеком каким-нибудь… А как сделать, чтобы они пошли и создали мнимую баснословку?

     — Кто “они”?

     — Они… то есть… подают ли туда лабораторные туфли?.. Одень­те эти туфли и туда зайдите, на тот край дальнего автомобиля. Вы будете автомобиль, так сказать, составлять, а на туфлях будет давление…

     — Ты хочешь тапочки, что ли, надеть? Погоди, еще рано…

     Папа заволновался.

     — Потрясающее отношение. Вы одеваете туфли. Оденьте туфли, снимите то же самое и в результате получите, так сказать… Аптечные данные фиксированы. Их просто прикидывают туда-сюда. С твоей стороны тут есть веды? — Я имею в виду, есть ли тут какие-нибудь совместители. Ну, твои, так сказать, ситуации сложности, и кто стоит на старых, так сказать…

     Витя внимательно вслушивался, пытаясь уловить какой-то ему ведомый признак чего-то.

     — А вообще говоря, — продолжал папа, — такими плотными ящиками и кругами шло распределение хлеба там и прочих вещей. А все барахло было загружено. Целый ящик барахла и всюду темно… Да… В общем, советский гражданин — жуткая вещь. Вот я посмотрел: хлеба нет, еды нет, все толкутся, все чего-то такое… А тут все такие отчаянные. Старой закалки…

     — Браво, дядя Володя! Молодец! — Витя облегченно откинулся на стуле. — Получилось! Слава тебе господи!.. Ты понял, да? — обратился он ко мне. — Все у нас получилось! Отлично!

Великая Маргарита

У меня большой список, я не знаю, он где-то лежит просто потому, что я собираюсь писать большой отчет. У меня триста печатных работ. Больше… У меня семь обзоров. И сейчас я хочу подвес­ти итог и написать обзор, посвященный сетке водородных связей. Пространственной сетке. Она близка к тетраэдричности… По­чему? — Потому что направление электронных облаков в кислороде и в азоте (у нас только это встречается) — SP3-гиб­ридизация, как из­вестно: S — круглое, а Р — естественно, под пря­мым углом, — вот эта гибридизация дает у тебя направление водородной связи. Она идет по тетраэдру. Во всех моих вещах этих — идет по тетраэд­ру. Но дело в том, что больше всего — именно аминоспирты, где один ОН, а второй NH2. У них, ну не у всех, конечно… Они очень по­хожи на белковые молекулы. Почему? — Внутри­молекулярная во­дородная связь и межмолекулярная водородная связь. Эти сетки имеют особенности…. Особенности они имеют и жидкости, и вот этой вот… и водородной связи, конечно. И Маргарита Ни­ко­лавна… — Это было в 92-м году, я делала пленарный доклад в Чер­но­головке у Петьки Зоркова. Он очень из­вест­ный кристаллограф. Он меня поставил в пленарном. И когда я кончила, — это было впервые, я не напечатала ничего, — то Сыр­ни­ков Юрка (очень хороший физик, блистательный совершенно, и не только физик… он вообще из Питера, он был зав физи­кой всей в Лесной академии — это очень хорошо: он отчитает, и у него много времени, у него были всегда идеи… к сожалению, он печатал не там, где люди читают)… В общем, когда я кончила го­ворить, он закричал на всю аудиторию: “Ритка, защищай док­тор­скую, я буду оппонировать!” Но он не оппонировал… Потому что у него случился инсульт, и у него от­нялась вся правая сторона… Он был внук или правнук Гарина-Ми­хайловского (“Детство Тёмы” и так далее…). И еще чем известен Ми­хайловский — он ос­но­вал Новосибирск, она была тогда еще станица… Короче говоря, Юрка абсолютный полиглот. К сожалению, он ездил только в Польшу. Он не произнес там ни слова по-русски!

     У меня лежит — вон там написано: “Пенкина” — диссертация жен­щины… Короче говоря, она сначала заметила меня. Звала ме­ня, если я еду в Питер, у нее остановиться. Она небольшого рос­та, толстая, ноги под сто двадцать градусов, и вот так торчат два зуба. Звонит мне Кеслер (я их свела). Кеслер мне говорит: “Ритка, я еду в Ленинград, она просит, чтоб я у нее остановился, а я боюсь”. Я знаю, что такое Кеслер: — “Гадость какую-то говоришь?” — “Я боюсь, она меня загрызет этими двумя зубами…” Она кончала… это очень хороший институт… Технологический институт в Питере. Ее распределили в “Челябинск-40”. Она поехала, отбыла там, как нужно. И там случилась авария. И надо было на трубе — залезть — сорок, по-моему, метров. Все отказались. А она полезла. И слазила. И все было… в общем, что-то там надо было сделать… Когда она вернулась, она стала работать с Равделем. Равдель известен тем, что он справочник сделал по физико-химическим свойствам. И она с ним вместе. И вот где-то она сначала меня, а потом вот Кеслер, я их всех перезнакомила. Она меня просила у нее переночевать. Я приехала, я ей сказала — “да”. Она говорит: “Только вы знаете, я вас хочу предупредить, что я не умею… что-то такое приготовить”. Я говорю: “Ну а в чем дело, господи. Сварим… макароны”. Она сказала: “Я не умею варить макароны”. — “Ничего, я сварю…” Главное, у нее были руки — для того чтобы делать вот… проводку, чтобы можно было… Она там все у себя перестроила. Старая настоящая петербургская квартира. Огромный потолок. Чистота — обалденная! Холодно мне было спать — это я не могу передать! Все это было… Но — ее завалили. На докторской. Кеслер, ну… Не защитили тогда ее как следует. Завалили ее в Иваново. Она занималась вязкостью. Это очень трудная тематика. Вязкость жидкости… Вот здесь это все есть… Ее из этого состояния вывел мой Сырников. Он у нее оппонировал. Мы ей писали отзывы. И она блестяще все защитила. Она Сырникова — обожала! Я приехала — он уже больной. Мне жена его говорит: “В моем доме чужая женщина набивает скобы — чтобы ему удобно было ходить в сортир!” Я говорю: “Ну, действительно, ему удобно, он же…” — “Я все понимаю! Но без моего разрешения! В моем собственном доме!” Хорошо. Прошло какое-то время. Юрка долго болел, и совершенно отрезанный от всего. Я его навещала: когда ездила в Питер, всегда к Сырникову ходила… Сырников плачет. Я говорю: “В чем дело?” — “Ты понимаешь, какая штука — она мне еще купила микроволновку! Ритка, ты знаешь, сколько стоит микроволновка?!” — “Нет, — говорю, — не знаю, но, наверное, это хорошо: тебе просто разогреть…” — “Я не могу брать таких подарков, таких дорогих…” Я говорю: “Заткнись. Этой женщине только удовольствие — сделать тебе подарок. Неужели ты не понимаешь…” Короче, она попала в больницу. Она вызвала меня, отдала мне эту защищенную… и сказала: “Найдите кого-то, пусть издадут. Только где-то мою фамилию — просто поставят”. И я вроде бы нашла человека. Но он два года держит — ничего не сделал. Я у него отобрала, но мне некому отдать. Сейчас ищу кого-нибудь молодого, кто бы занялся вязкостью, взял это все, потому что там умные вещи… И где-нибудь в конце… — ради бога: взял своего шефа там, что-то, как-то… поставил слово “Пенкина”… Да. Но он плакал, когда она умерла. Он плакал и говорил: “Ритка, ну неужели ничего не можем… что-то сделать?” Я говорю: “Давай напишем вместе с ней статью”. — “Нет, я ничего не могу”. Я говорю: “Я могу. А ты мне диктуй”. Мы написали статью. Хорошую статью. Я, правда, потом нашла ошибку там, но это не важно… Мы написали так: “Сырников, Пенкина и Родникова”…

     Когда я выступала у Пети Зоркова, доклад назывался: “Рас­тво­ри­тель с пространственной сеткой водородных связей”. Но сетка была полностью… все особенности сетки были показаны, и было показано, как они влияют на физико-химические свойства этих рас­творителей. Я нашла недавно эти большие плакаты… ну, я по­ка­зывала на стенке… хорошо напечатанные… вот — кто обладает этим, перечень — какие свойства пространственной сетки. Первое — это ее устойчивость. Что такое устойчивость? — Любое воз­мущение идет на весь объем. Поэтому они не кристаллизуются, а они — жидкая фаза, очень большой минус по температуре. В ней — я скажу, где это применяется… много разных применений, но такое, самое выдающееся — они делают долго живущую жид­кую фазу для того, чтобы в ней долго можно было содержать жи­вые клетки, живую ткань и живые органы… Они, как заморажи­вание, но это — жидкость. Но они легко идут потом… если ты это не медленно охлаждаешь, а сразу кинул в жидкий азот… низкую тем­пературу сразу даешь — оно идет в стекло. Не дает кристаллов… Но то, что сделала Маргарита Николавна, и то, что ей очень нра­вится, — я сделала смешанные сетки: воды и их. С ними трудно ведь работать: они хватают воду, как прям… невозможно: сразу! Вода — такая же: она с ними абсолютно… Так вот, водные растворы — мы сделали водные растворы не только в температуре, а мы сделали водные растворы во всей концентрации (при одной температуре) — нам надо было посмотреть, образуются ли смешанные сетки. Они образуются. Потому что это одно и то же. Но с водой легко — она самая маленькая: трехатомная молекула, которая дает четыре водородных связи. Еще никто не знает, что такое водородная связь. Сколько я ставила докладов… для того, чтобы люди, которые работают в разных… Раз это жидкость, ее можно исследовать только набором физико-химических методов. Один метод ничего не дает, только набор. Потому что у тебя, скажем, когда ты смотришь структуру, у тебя, кроме пространственных координат, обязательно должна быть координата времени. Почему? Потому что она непрерывно меняется. Непрерывно все это меняется… Я сейчас, когда писала отчет, написала, что я… нельзя сказать, придумала — я этим методом работала долго, я другую вещь имела в виду… Это рассеяние медленных нейтронов. Она дает подвижность. Самое главное в жидкости — это подвижность. Не квантовая химия, когда они взаимодействуют, а подвижность. И на подвижности сидит, конечно, вязкость… Вот мне надо кого-то найти, кто бы взялся за это. Я уже ничего не могу. Мне надо сейчас одно только: чтобы мне разрешили работать дома… Я думаю, они разрешат — после того, как я написала отчет на двадцати двух страницах и пять вышло у меня статей за год… Должны?.. Но нет… Могут ничего не дать… А мне просто посидеть дома — на ключ — и выключить телефоны… И написать, что такое… ведь я только про устойчивость сказала. Второе качество сетки этой моей — это лабильность. О лабильности говорят свойства водородной связи. Водородная связь имеет очень широкое распределение по углам ее и расстояниям. Они связаны — углы и расстояния, это понятно, да? Собиралась полностью объединить всех, кто занимается водородными связями… И определили, что угол — это “слабая”, можно считать, водородная связь — 120. А лучший угол — 180.

Но

Я вам скажу, дорогой Викентий Севастьянович, одну вещь о себе, в которой до сих пор никому не признавался и в которой никто не может меня даже заподозрить: я очень скрытен.

     Многие миллионы людей, видевших мое лицо, так скажем, “элементарное”, “лицо на ладони”, со всеми чувствами наружу, — не поверили бы такому признанию с моей стороны, сказали бы: “фи, он вздумал интересничать! хочет завлечь нас намеками — дескать, под прилавком у него имеется что-то, чего не выставлено на витрине в его деревенском кооперативе”. Эти люди с их здоровым скепсисом и знанием бытовой физиогномики были бы, конечно, правы. А отчасти, может, и ошибались бы… Не знаю…

     Но я зря определил их всех одним скопом. По здравом размышлении, я склоняюсь к тому, что среди них, быть может, немало нашлось бы таких, которые сначала призадумались бы, а потом вдруг и вспомнили: “а ведь действительно, по его лицу иногда пробегала тень чего-то другого: какой-то грусти или суровой серьезности, что ли, черт его знает; похоже, он и впрямь не так прост, как научился себя подавать”.

     И в самом деле, моя скрытность всегда предостерегала меня: будь осторожен, не слишком утрируй свою “простецкость”, иначе она будет как маска клоуна с нарисованной дурацкой улыбкой, под которой — от противного — легко угадывается меланхолия, а за ней, следовательно, и “вселенская скорбь”. Ведь это обычное дело, даже стереотип: “больной и старый клоун”, “человек, который смеется”, Чарли Чаплин… Или не клоун, а другой расхожий образ: рубаха-парень, в котором сразу, весьма логично, подозревают шпиона.

     Нет, я старался — и стараюсь — быть не таким. Я отлично понимаю, что всякий человек, если он действительно обычный, должен содержать в себе определенную долю “себе на уме”. А если этой доли нет, то человек необычен — бросается в глаза, наводит на мысли. И тогда от аналитического взгляда окружающих ему в конце концов не удается скрыть то, что, по его мнению, не подлежит обнаружению ни при каких обстоятельствах.

     Но какова должна быть эта доля “себе на уме”? — Она должна определяться на вкус. На художественный вкус, я бы сказал. Я задумывался над этим и много размышлял. Порой мне казалось, что “открытость” и “себе на уме” должны образовывать в человеке золотое сечение. Поскольку это, так сказать, “естественная” мера, которую человек взял из природы и перенес в свое искусство… Но мое чувство меры говорило другое. Оно упорно подсказывало мне, что “себе на уме” должно добавляться в “открытость”, как столовая ложка уксуса в двухлитровую кастрюлю борща.

     Многажды экспериментируя, я добился, мне кажется, идеального — на вкус — соотношения. Так что со скромной гордостью могу считать себя весьма талантливым — если не гениальным — художником по этой части (то есть собственным имиджмэйкером).

     Но что теперь? — Как это объяснить? — Почему я вдруг начинаю, дорогой Викентий Севастьянович, разоблачать перед вами всю эту свою технику? — Вы спросите… Но нет, наверняка вы ничего не спросите, а будете, скорей всего, раздосадованы этими непрошеными моими излияниями в свой адрес. Простите. — “Он объявляет, что он скрытен, — скажете вы, — но что это за глупая констатация? Какой может быть от нее толк — мне или кому бы то ни было? Это похоже на издевательство, на смех прямо в лицо. Ведь если он действительно скрытен, то скрытность его должна необходимо присутствовать и в самом этом заявлении. А это значит, что оно имеет какую-то более глубокую подоплеку, которую он все равно мне не откроет, только дразнит”.

     Ах нет, я завел этот разговор как раз для того, чтобы открыть вам кое-что. Это легко понять… Всю свою подоплеку я открывать не буду, конечно, но тот факт, о котором намерен вам рассказать, — он-то как раз и нуждается в этих многословных предварительных замечаниях по поводу моей скрытности. Иначе вы просто не поверите мне. Например, скажу я вам, что я безнадежно влюблен. “Глупости! — скажете вы. — Вранье! Влюбленный человек так жить и так вести себя не может, как он!” — “Да, не может, — соглашусь я с вами. — Но при одном условии: если этот человек не такой скрытный, как я”.

     Да, любовь скрывать очень трудно, в этом вы правы. А сильную любовь скрывать вовсе невозможно: она требует постоянного выражения, манифестации.

Но. — Тут вдруг вся эта тирада прекратилась. Никакой манифестации не произошло. Неизвестно — из-за скрытности или из-за чего-то другого. Викентий Севастьянович взглянул было недоуменно… но вдруг как-то сразу успокоился и почувствовал облегчение, потому что, на самом деле, не очень-то был готов выслушивать излияния такого рода.

Не юродствуй

Он не предложил мне сесть. Что дальше? Нельзя сказать, что я был сильно обескуражен. Таким он был всегда неотесанным, и что его могло исправить, если он плохо думал или не думал вообще? Он думал, что я сам сяду. Я прошелся из угла в угол.

     — Ты поедешь на конференцию, — сказал он, и вопроса либо не было в его фразе, либо вопрос споткнулся, дойдя где-то примерно до “ренцию”.

     Вошла его киска Аня, практически голая: на ней была только красная короткая маечка. Высокие ноги вышагивали на длинных каб­луках. Она присела на мягкий подлокотник его кресла. Маечка поднялась. Рука с красными ногтями обвила его шею и стала шарить в распахнутом вороте его халата, все дальше — в курчавых волосах на груди.

     — Ты будешь утверждать, что ты ее не хочешь? — спросил он. Аня рассматривала меня, не стесняясь, с профессионально-похотливой улыбкой. Ноги ее были очень красивы. Притом она ими все время двигала: распахивала и перекладывала одну на другую.

     — Там дыра, — сказал я.

     — Врешь, — сказал он уверенно. — Где?

     — Покажи чертеж.

     Он выдвинул ящик перед собой и склонился, роясь в бумагах. Он достал… сначала показались какие-то накладные, он их выложил на полированную поверхность, но Аня их подхватила. Ее дымчатые очки трезво уперлись в бланк. Потом появился и чертеж.

     — Вот здесь, — сказал я и, облокотившись на стол, ткнул в то мес­то, которое помнил из картины.

     — Не может быть.

     — Я тебе говорю. Там нет доски.

     Мост был изображен на чертеже в тройной, как обычно, проекции, и я не очень уверенно его распознавал. На самом деле он был слегка изогнут. И перила…

     — Что — перила?

     — Перила голубоватые и рыжие. Может быть, немного поржавели.

     — Ну, здесь мы не можем в цвете, — сказал он, округлив пухлые губы. Аня нагнулась сверху и взяла эти губы в свои на мгновение, после которого опять весело и нагло вскинула взгляд на меня. Нельзя сказать, чтобы я был сильно смущен. Но я не понимал, к чему он клонит.

     — Цветов, впрочем, будет не видно, — согласился я.

     — Вот именно. Ночью все кошки серы… Кроме вот этой. Она светится. Да, Анька, ты ведь светишься в темноте?

     — А то как же! Для того и живу, — теперь уже она совсем головокружительно мне подмигнула. Я хотел взять ее за руку и, может быть, поцеловать или провести языком между большим и указательным пальцем… Но мотоцикл… Я снова непреклонно упер, пригвоздил его к тому месту на чертеже.

     — Но дыра есть. Вот тут. И мотоцикл в темноте не проедет. Ему же нельзя будет включить фару. Я представляю себе, как переднее колесо воткнется и испытатель, кто бы он ни был, полетит через голову — его шлем шаркнет о доски или с глухим звоном встретит железную стойку перил. Я хорошо это вижу и слышу этот звук, когда не могу заснуть.

     — И часто это бывает?

     — Почти каждую ночь.

     — Вам надо, инженер, ложиться рядом со мной, — сказала уже сов­сем Анька, растянув красные губы над блистающими зубами, — тогда ничего такого, конечно, не будет.

     — Безусловно, Кисонька, — его ладонь огладила ее голое бед­ро. — Но что если мы положим туда железный лист, а? И прибьем гвоздиками… Такой же немного проржавленный, рыжеватый… Ведь это упростило бы задачу… Дыра продолговатая, ты сказал?

     — Да, но я хочу заметить про твою одалиску. Если ты ее видишь с четырнадцати лет, — сказал я, поджимая губы.

     — Ага, ты все-таки не утерпел, — он рассмеялся заливисто. — Что я говорил? Тебе надо каждый раз напиваться перед сном и как можно сильнее. Тогда будешь сразу засыпать как убитый.

     — К кому ни придешь, все знают, что мне надо, — заворчал я. — И ты знаешь, Анюта?

     Я впервые обратился к ней и вскинул на нее прямой взгляд. Она испугалась:

     — Знаю, я же уже сказала, — промямлила.

     — Похоже, ты обижаешься? — предположил он недовольно. Аня убрала ногти с его груди.

     — Я — нет. Аня, ты не обижаешься?

     Она подняла ногу и поводила носком туфли около моего колена.

     — Не обижаюсь, хороший, — стол ей мешал.

     — Мотоциклист, кто бы он ни был, все равно не поднимется в гору по песку, и мой доклад будет тогда все равно что не доклад — пшик! — и не больше.

     — А кто знает? — он взглянул бесшабашно.

     — Но надо же на чем-то основываться!

     — А мы основываемся. Песок — это уже дальше. Главное, дырку-то мы проехали.

     — Ну, допустим. Но я вообще не понимаю, как я соглашаюсь иметь с тобой вообще какое-то дело. Ты настолько несерьезен, настолько легкомыслен… Тебе вон даже не пришло в голову предложить мне сесть.

     — Ах, прости, милейший, прости… Если это для тебя столь важно, я готов, боже мой, уступить это кресло, а сам…

     — Не юродствуй.

Катя Ранняя весна 

(провал операции “Белый март”)

1.

Катя проснулась. Полежала еще минут пятнадцать-двадцать. За окном было темно. Настольная лампа горела. Телефон лежал у нее за головой на тумбочке. Не посмотрев на время, она встала, оделась, умылась, почистила зубы и причесалась. Потом выпила чашку кофе, надела сапоги и шубу. Телефон положила в карман шубы и вышла во двор, села на скамейку на детской площадке.

     Рассветать еще и не думало. Качели покачивались, тихо поскрипывая. “Странно: никого нет, а качели движутся, словно кто-то соскочил недавно”, — задалась она непонятной загадкой. “Туман, сырость. Облачность, наверное. Не понять, в какой фазе луна и времени сейчас сколько”, — продолжала она думать, но в телефон так и не глядела.

     “В повести Набокова «Соглядатай»… — так, с новой стороны, попробовала она вернуться к своей упорной мысли, но тут обнаружила, что ей нужно закурить, а сигареты она оставила в квартире. Вернулась к подъезду, набрала код, поднялась в лифте. Открыла дверь ключом. Лампа горела на столе. Она взяла пачку сигарет, лежавшую рядом с лампой и пошла назад.

     Села на ту же скамейку. Странно, но не успела она закурить, как рядом с ней обрисовался невзрачного вида пенсионер.

     — Девушка, вы что это тут делаете? Курить нельзя на детской площадке.

     Катя не удивилась, но почему-то с досадой подумала: “Какой глу­пый пароль! Кто угодно может так сказать! Единственно, правда, что в такое время…”

     — А вы не знаете, — спросила она, — когда открывается “Пя­те­рочка”? В восемь или в девять?

     Пожилой субъект взглянул на нее тупо, не понимая. Катя затянулась сигаретой и, выпуская дым, повторила вопрос на иврите.

     — Ах, вот в чем дело! — воскликнул он по-русски. — Вам, верно, нужно опохмелиться? “Пятерочка” открывается в восемь. Сейчас шесть ноль семь.

     Действительно, рассвет стал проявляться еле заметно в тумане.

     — Мне не надо опохмеляться, — возразила Катя. — Садитесь рядом и перейдем к делу. Вот здесь у меня сотня фотографий, — она достала телефон из кармана. — Нет, девяносто восемь, — сказала она, открыв проводник.

     — У вас на телефоне? — изумился пожилой агент. — Как же так можно? Кто угодно может залезть и скачать! Я думал, вы мне передадите флешку…

     — Так я снимаю на телефон. Какая флешка? Фотоаппарата у ме­ня нет.

     — Плохо дело, — огорчился пенсионер. — Ладно, в следующий раз вам передадут фотоаппарат, и вы будете доставлять мне прос­то флешку.

     — А сейчас?.. Впрочем… А можно узнать, на кого я работаю?

     — Нет, нельзя. Все шито-крыто… Сейчас? — Вы мне покажете фот­ки, я гляну и выберу те, которые вы мне перешлете. И всю эту галерею уничтожьте сразу же. Еще не хватало, чтобы кто-то…

     Катя начала ему показывать, он смотрел и быстро говорил: “Вот эту… Вот эту… Вот эту… Вот эту…”

     Просмотр занял не более пяти минут, и всего шесть фотографий он выбрал. Дал номер, на который она тут же их отправила через вотсап, остальные стерла.

     — А вы читали рассказ Пелевина “День бульдозериста”? — спросила Катя.

     — Нет, не читал, — сказал он. Встал и исчез в туманном воздухе, пропитанном слабеющим светом ближнего фонаря.

2.

Катя проснулась. Полежала еще минут пятнадцать-двадцать, собираясь с мыслями. “Нехороший сон, — думала она. — Не­пра­вильный. А хотя, почему? Как раз предупреждение, что может быть подстава, на которую я поведусь. Кто знает, откуда нарисуется этот агент и кем он уполномочен? Стало быть, сон поучительный: нельзя так себя вести”.

     За окном было совсем светло, но туманно: разбавленное водой молоко. Настольная лампа горела. Катя встала и выключила ее. Взяла телефон с тумбочки и посмотрела на время — 9:47. Она оде­лась, умылась, почистила зубы и причесалась. Пошла на кухню и сварила кофе. Выпила чашку, съев притом булку с изюмом и ку­со­чек сыра. Затем она вернулась в комнату, разбудила на столе ноут­бук и вызвала на экран повесть Набокова “Соглядатай”.

     “Нет, это совсем не о том, — убеждалась она, бегло просматривая. — Он, по сути, наблюдает все время сам себя. Мне же поручено на­блюдать что-то другое. Кем поручено? — я не знаю. Что наблю­дать? — не знаю тоже. Я лишь знаю теперь, что мне надо остерегаться провокаций, чтобы не передать своих наблюдений кому попало”.

     Катя переставила пепельницу с подоконника на стол, взяла из пачки сигарету и щелкнула зажигалкой несколько раз. Огня не возникло. Пошла в кухню, взяла спички и закурила.

     Задумавшись, она стала тихо напевать: “Виновата ли я… виновата ли я…”, потом перешла на другую мелодию:

Виновата ли ты, что теперь агент “Моссада”?

Может, просто тебе стало холодно одной?

Может, просто тепла твоему сердечку надо,

Чтоб не ждать, не страдать этой раннею весной?

     “Каждый месяц на карточку приходят деньги — и немалые. От кого? Был разговор один раз — туманный, необязательный…” — она улыбнулась, вспомнив другую песенку, и пропела: “И к ней подсел брюнет отчаянный в шашлычной на ВДНХ”.

     “Но карточки номер я никому не давала”, — удивлялась она.

     Катя надела шубу, сапоги, положила сигареты и телефон в карман и вышла во двор. Села на скамейку на детской площадке.

     На качелях раскачивалась девочка лет пяти. С ней была женщина, которая сначала подталкивала качели, потом отошла и села рядом с Катей.

     — Привет, — сказала она, смеясь. — Тебе хочется курить? Дай мне тоже, я с тобой покурю.

     — Нет, мне не хочется, — сказала Катя, пряча в карман телефон, на который она тайком снимала качели. — Но сигареты есть. Вот, бери.

     Женщина взяла из пачки. Катя повернулась к ней, давая зажигалку, и осмотрела ее. — Моложе тридцати лет, без шапки, черные волосы. Весна идет. Солнце то и дело лучится в облаках.

     — На детской площадке вообще-то нельзя курить, — сказала женщина. — Ну да ладно.

     Катя насторожилась и спросила неуверенно:

     — Извини, а ты читала рассказ Пелевина “День бульдозериста”?

     Девочка раскачивалась, женщина молчала, выдувая дым в просвечивающее небо. Через минуту или две она наклонилась к Кате и тихо сказала ей в ухо:

     — До каких пор ты будешь себя обнаруживать? Ты как маленький мальчик. Сколько можно? Хватит уже!

     Потом она отстранилась и рассмеялась беззаботно.

2018–2025 гг.