I.

под кусками бетона

кирпичей и труб

искалеченной арматуры

расплавленного стекла

мёртвое тело причины

осталось

непогребённым

в зелёном жилете и в красном шлеме

с фонарём на лбу и с крестом на плече

между хрупкими плитами

проползает девочка антигона

говорит — там мой брат

сестра моя

маленькая причина

скажут — и не было никогда

придёт экскаватор

взорванный дом зачистит

а маленькую твою причину

даже до взрыва никто не видел

снимай свой шлем и иди домой

рожать настоящих детей

неосторожное движение

и наверное все эти плиты рухнут

главное нырнуть под них

до того как тебя схватили за ноги

вытащили переодели

и отправили в чей-то дом

рожать настоящих детей

II.

чтобы пятна диванной обивки

проросли назавтра витыми стеблями

чтобы под слоем краски

позабылись следы от губ и зубов

человек провожал женщину до метро

через парк мимо чёртова колеса

застывшего во льдах городских

как святая мария

чтобы остались в памяти

не вмятинки и волоски

а яркие обшарпанные бока лошадок

леденцовые цепи аттракционов

снежный кляп во рту задубевшего клоуна

пустые аллейки застеленные

не самым свежим бельём

за верхние ветки бронхиального дерева

зацепился да так и остался висеть вроде облака

двадцать лет у человека в лёгких

хранился взятый взаймы

вдох одного январского дня

обнаружив его случайно

человек встаёт идёт возвращать скорей

парк разросся везде кислотного цвета вертушки

как и прежде зимой по аллейкам

одиноко проходят пары

выдыхают пар и человек выдыхает пар

все знают, в прошлом веке тут было

деревенское кладбище

но архитекторы прикинули так и сяк

и надгробия заменили на карусели

забери обратно этот комок тумана

дух горячий пунцовый горький крестцовый

имя которое скажешь и ошибёшься

и поплывёшь кругами вокруг опоры

сонным вьюном шнуром её оплетая

корнем вокруг пустого как зимний парк

женского черепа

вейся вокруг

венчая его на царство

III.

Курился туман в колокольном, посадском, уездном,

кипелся варился в кисельнице не помещаясь.

По кольцам гудящей реки, как по медленным кольцам древесным,

волной и частицей я снова и снова туда возвращаюсь.

Под белые стены, под эти горючие белые стены,

глаголицу трещин читать, ожидая, что камень раскроет

секрет, из расселин раскинет крестами антенны,

дворцом или храмом взойдёт среди пятиэтажных построек.

Залечатся раны земли, все её колеи и ухабы,

откроется воздух орлицам и павам, жукам, мотылькам и стрекозам,

как будто встречают народы царя возле Баб-аль-Захаба,

и стонет твоя электричка к Посаду летя от Семхоза.

Куда я смотрю, что хочу разглядеть — не тебя ль, не себя ли,

не медной ли поступи звоны я слышу, не звук ли кимвала,

и то не твои ли глаза над стеной колокольной сияли,

не я ль от плетёнки горячей, обжигаясь, кусок отрывала.

Входила я в белую нефть голубиного утра как в пену прибоя,

и купол стопы наконец обретал свой фундамент и цоколь,

давил на сцепление, миг — и как лодка, стекло лобовое

отчаливало из двора, огибая серебряный тополь.

IV.

не будем спать пойдём гулять по пряжке

где горестные жёлтые огни

пойдём в ночной смирительной рубашке

из простыни

возьмём бухла чернильного и злого

затем что звук настоен в бутыле

без кошелька пойдём без проездного

в июле феврале

там будут стены в сколах и коростах

там тьма в проулке малом теменном

какими матами осыпан воздух

каким зерном

серебряным с той самой рыжей карточки

подписанной “салон берни-фото”

где ты стоишь студенточка в береточке

а я ещё никто

мы яблоко простреленное пулей

которое ещё не взорвалось

пока над пряжкой небо не встряхнули

а ты не спишь небось

V.

ворочаюсь дёргаю одеяло пытаюсь заснуть

ни к селу неотвязно думаю

про деревянный рояль

в натуральную величину

чей-то многозначительный скульпт-объект

на улочке города Пскова

боже думаю как он там как

в такой кипучий мороз

минус двадцать ощущаются как минус сорок

это кем же надо быть

чтоб поставить такое в наших суровых краях

с трехцветной гравюры на спальной стене

глядит и печалится лучник в карминной хакама

на хмуром японском вздыхает мол нельзя оставлять благородную вещь

под небом открытым

недопустимо ни для какой префектуры ни в токио ни в киото

ни клавиш ни струн ни обшитых велюром головок

цельное дерево

ящик и только

но если рояль не играет он все равно рояль

и корни смертельного льда проникают в его щелевые пустоты

бодает макушку сугроба упрямая дека

монастырская галка долбит её клювом

самурай не целясь натягивает асимметричный лук

медленно медленно

тянется тянется тянется

ожидание звука

сияющего в снегах

VI.

она идёт себе да идёт

по белой гармонике снега,

растянувшей меха

залив, обездвиженный холодом,

яблоко белый налив,

огромное как земля

половинка плода

на срезе сияет,

в глубине плотная корка льда

впереди далёкие блёстки с берега,

позади далёкие блёстки с берега

и там, и там города

по льду бредёт,

к какому неведомо городу,

сирота, слепая овца

возможно ли, чтоб солнце было

таким понимающим,

таким бестревожным и медленным для беглеца

VII.

Отлистывая страницу, понимаю, что есть

между последней и предпоследней ещё одна,

про которую в той считалочке говорилось

с половиной с хвостиком с ниточкой с волоском.

Вот на ней-то на самой, и как её отлистнуть,

неудачно запрятан город или посёлок,

там растут дома деревьями из травы

и цветы гуляют на собственных двух ногах.

Есть там заводы,

пятёрочка и собес,

парк с гранитным фонтаном,

сквер со скамейками, на которых

можно лежать вместе и поодиночке,

слушая разговоры

пеночек и рябинников

в зарослях городских.

Сквозь окно, слишком узкое для меня,

на одну из улиц этого города смотрит кошка неподвижные две минуты,

зевает и бьет по странице лапой,

и в городе наступает ночь,

неясно, не навсегда ли.

VIII.

Где улицы нешироки,

и что проспект что околоток,

где ранним утром рыбаки

торгуют рыбой прямо с лодок,

где изумрудный красногруд

зарю поет, молчать не может,

и горные сады цветут,

и в них плоды с цветами схожи,

мы будем в следующем году,

мы влезем на его макушку.

Найди мне ракушку одну,

одну рогатую ракушку,

ей в ухо нашепчи число,

пускай растёт, как плоть живая.

Я знаю это ремесло,

я вытащу,

не прозеваю.

IХ.

есть город который

есть город который

который уже

никогда не увижу

далёкий две тысячи девятый

я работаю все январи, все майские праздники

все выходные

чтоб оплатить

собственное достоинство

а друзья мои едут к морю

чёрному как тоннель

как зрачки торговца на выхинском рынке

как выключенный экран

потому что я вижу пределы бездомья

потому что я разведёнка с ребёнком

нет у меня летних отпусков

зимних тоже не бывает

“достоинство, достоинство”

повторяю я в пять утра

в одной руке зубная щётка в другой бутерброд

если сто раз подряд повторить слово достоинство

от него ничего не останется

ничего-ничего — повторяю я

а друзья

едут к морю цвета как зависть

в тот город

где волны взмывают над крышами

где птицы на берегу

отложили яйца, тёплые голыши

ничего-ничего

бормочу я в метро

на пересадке с зелёной на красную

когда-нибудь и меня

встретит Аркадия

когда-нибудь и я

с кошелкой пройдусь по Привозу

вот уеду со съёмной

выплачу ипотеку

и пожалуйста — плавай себе в лимане

шляйся по Ришельевской.

есть город

есть город который

который уже никогда не увижу

теперь уже нам говорят что его

на самом деле и не было никогда

его создал один режиссёр

на декорации ушёл пятилетний бюджет Госкино

одна лестница чего стоила

а друзья просто врали и мне и себе

видимо от усталости

чтобы не думать-не сравнивать что лучше

правда или достоинство

всё-всё

или ничего-ничего.

2025–2026 гг.

* Холемштет (идиш) — город из мечты, город из сна, город-мечта, город-сон.