Берлин, книжная ярмарка [1]: переполненные залы, прекрасные книги, интеллигентные лица, грамотная русская речь и очевидная, не требующее проговоров, близость взглядов и оценок. Мы дома, мы живы несмотря на грязь и безумие вокруг.

     Думаю, особое значение ярмарка, как и лекции по-русски, концерты знакомых много лет артистов и прочее, имеет для тех, кто, как и я, оказался за рубежом совсем недавно — для последней волны. То есть посещают их не только они, а организовывают часто люди, живущие здесь много лет — с девяностых или даже с брежневских времен, но глоток воздуха, подлинная радость ­­—это именно для нас.

     Мы отличаемся от предыдущих волн. Эмигранты “зрелого социализма”, как и периода краха советской власти и последующей турбулентности хотели уехать. Мы — нет, наш отъезд был вынужденным. Это касается не только таких, как я или моя жена, для которых не гипотетической, а стопроцентной альтернативой выезду была тюрьма на долгие годы, для которых это было фактически спасением жизни. Это касается и всех сотен тысяч последнего эмигрантского призыва — их отъезд тоже был вынужденным. Это был не поиск лучшей жизни — неважно, более обеспеченной или более свободной. Они тоже бежали — пусть не от неизбежной смерти в тюрьме, но от тех перемен, которые случились в стране в последние годы. Да, этих перемен можно было ожидать, они были в логике происходящего уже много лет, но мы не уезжали раньше не только в силу личных обстоятельств, но и потому, что вопреки всему верили — хотели верить, что этого не случится. Случилось. И вот, мы здесь.

     Наши подлинные предшественники — не последние волны, а революционная эмиграция, изгнанники. Они тоже не хотели уезжать, против своей воли оказались в Белграде, Харбине, далее везде. Мы, как и они, не в эмиграции — в изгнании. В Берлине, где теперь мы живем с женой, их следы повсюду.

     Это — по желанию или против собственной воли — очень важный момент. Те, кто уезжали, начиная с семидесятых, оказавшись за рубежом, проходили, конечно, через тяжелые испытания — мой товарищ по школе, например, который много лет сидел в отказе, а потом с трудом прорывался на новом месте к нормальной жизни, да и десятки, если не сотни тысяч других. Может быть, им пришлось преодолевать еще больше, чем сегодня нам, но фоном для их борьбы за выживание и адаптацию было ощущение победы — добились, вырвались. “На глаза нахлобучив шляпу, / Дерзкой рыбой, пробившей лед, / Он пойдет, не спеша, по трапу / В отлетающий самолет!” — увы, это не про нас, это про предыдущих. Мы же — те, кто говорил: “Уезжайте! А я останусь”. Мы не хотели покидать свой дом — по разным причинам, от бытовых до ощущения миссии, но не хотели. Мы хотели жить там, но у нас не получилось, мы не смогли! Мы проиграли, и груз поражения висит на нас всех, определяя наше восприятие и сегодняшней жизни, и страны, из которой мы, мягко говоря, срочно уехали, а проще и правильнее сказать — бежали.

     Мы и ведем себя иначе, чем наши предшественники. Мы в большинстве своем не хотим ассимилироваться, не хотим становится немцами или чехами — не потому, что надеемся на возвращение — это редко, а просто не хотим, поскольку мы сюда не стремились. Конечно, те, кто помоложе, активно учат язык и, как и их предшественники, пробивают себе дорогу к достойной работе и нормальному статусу. Но и они, как мне кажется, делают это без радости, по необходимости.

     Мы редко разделяем радикальные позиции относительно России вроде всеобщей виновности и прочего. Мы слишком недавно оттуда уехали. У нас слишком многое там осталось, чтобы игнорировать оттенки и полутона и видеть все внутри страны лишь в черно-белых тонах. Хотя отношение к войне у подавляющего большинства из нас — у всех, наверное, — однозначное. Многие из нас именно из-за этого отношения к войне здесь и оказались.

     Нас, как и революционную эмиграцию, не любит — ненавидит! — оставленное государство. Именно нас, “предателей” (обо мне примерно так относительно недавно отзывался с трибуны Государственной Думы сам товарищ Володин и постоянно — пропагандисты), — о предыдущих волнах оно уже не думает, давно было! Но одновременно мы, как и все жившие или живущие в России, — враги для большинства украинцев: это ведь наши соотечественники, пусть для кого-то и бывшие, делают у них то, что делают, а они не обязаны разбираться в различиях между нами. Собственно, многие на Западе тоже приписывают нам и ответственность за действия РФ, и тайное, внутреннее одобрение этих действий — мы же все, как известно, имперцы, мы не приемлем свободы и любим кнут (про миллионные митинги в Москве с требованиями свободы не только себе, но и Прибалтике и всем остальным мало кто помнит; как и о том, что ни одного даже крошечного митинга с требованиями к властям добиться сохранения кон­тро­ля над, допустим, Узбекистаном или Грузией не было). Причем опять же претензии больше именно к нам, к тем, кто до недавнего времени жил в России и что-то там делал, а значит, как нам говорят, укреплял режим. Но почему-то не сверг и не предотвратил, а ведь это было так просто. Вышел бы миллион и все! Поэтому мы должны каяться, а радоваться, в том числе спектаклю или книге, не говоря уже о еде или путешествиях, не имеем права. Людей, запрещающих нам жить, к счастью, немного, но они есть и хорошо слышны.

     Литературные наши предпочтения — не каждого из нас по отдельности, а как группы — тоже предопределены нашей ситуацией.

     Наши предшественники приходят на ярмарку или покупают книги ради интеллектуального или эстетического удовольствия, мы — чтобы собирать по крупицам разрушенную жизнь.

     Зачем нам новые, написанные здесь книги? Зачем нам журнал “5-я волна”? Ведь, как в том анекдоте — “книжка у него уже есть”, мы много прочли за свою жизнь, могли бы и просто перечитывать. Но нам нужно продолжение той нашей жизни, в которой были и книги, и их обсуждение, и многое другое. Для нас — это вопрос выживания и сохранения себя. И да, мы будем не просто читать, но и покупать книги и журналы. А будет ли нам, что покупать, будут ли книги издаваться, сохранятся ли издательства?

     Собственно, ярмарка началась с разговора именно об этом — о будущем книгоиздания на русском языке: может ли оно выжить в эмиграции? Настроение в основном было оптимистическое — выживет и будет развиваться. Порукой тому эффективно работающие русские издательства, великолепные журналы и отлично раскупаемые книги. Да и сама атмосфера ярмарки. Но я, благодарный за написанные и пишущиеся книги, этот оптимизм разделяю не в полной мере.

     То, что книги будут писаться и дальше, я не сомневаюсь — есть люди, которые не могут не писать. Бог им помощь. Но если мы хотим, чтобы книгу прочли не десять приятелей автора, а многие, чтобы она воздействовала на людей и жизнь, книги надо издавать заметными тиражами, а это дело дорогое — и оно должно окупаться, а лучше — приносить прибыль. Без развитой системы книгоиздания литература как социальный феномен существовать не может, иначе писательский труд становится своего рода хобби. А значит, нужны либо желающие регулярно платить за книги читатели, либо благотворительность.

     На последнее надеяться, по-моему, не стоит. Мы по очень многим параметрам в еще более сложном положении, чем были наши предшественники сто лет назад. К нам еще меньше сочувствия, чем к ним, на нас меньше надежд, а образ нашего сообщества омрачен происходящими трагедиями и приписыванием именно нам ответственности за них. “Жалеть о нем не должно…”.

     Да и опыт прошедшего столетия показывает, что благотворительное книгоиздание, решая локальные задачи, — за что огромная благодарность! — поддерживать литературный процесс в масштабах, в которых он существовал дома, не может.

     Значит, надежда на читателей (они же покупатели книг), причем в количестве достаточном для поддержания издательского дела. Сейчас, судя по той же ярмарке, читателей хватает, но это, боюсь, временно. Мы, живущие теперь по всему миру, в качестве покупателей и читателей никуда не денемся. Пока мы живы, русское книгоиздательское дело сохранит нас в качестве клиентов.

     А вот с детьми уже сложнее. Дети сегодняшних посетителей ярмарки по-русски говорят свободно, но читают уже меньше — они читают на языке тех стран, где живут. А если останутся ориентированными только на русскоязычную литературу, станут здесь аутсайдерами. Ну а с внуками будет проблема уже не столько чтения, сколько сохранения языка как такового. (Много лет назад я недолго преподавал в Штатах, и у меня был студент с русской фамилией, по-русски не говоривший — он был правнуком солдата армии Врангеля.)

     Важно отдавать себе отчет в том, что большая часть читателей осталась — и навсегда останется! — в России, никакая катастрофа не приведет к переезду целого народа. И будущее эмигрантского книгоиздания зависит именно от них — долго ли они — именно они, а не мы — будут продолжать читать книги писателей-эмигрантов. Боюсь, недолго. И дело не только в том, что между книгой, написанной за рубежом, и ее российским читателем стоят тщательно выстроенные барьеры — при желании их можно обойти. И не только в том, что среди российских читателей неизбежно останется большой процент читающих пиратские копии, а значит, не оплачивающих книгу. Важнее другое.

     Литература — это диалог, пусть и только внутренний, неслышный, между читателем и автором. Человек читает не про кого-то — про себя, про свою жизнь. Убеждается в своей правоте или с ужасом смотрит на свои проступки, переосмысливает свою жизнь, ищет, а иногда даже и находит выход из тупика. Есть, конечно, и сугубо развлекательные тексты, но не о них речь.

     Но чтобы диалог был успешен, чтобы у читателя возникало желание читать и покупать (доставать) книги, писатель, по-моему, должен не только владеть “искусством ставить слово после слова” — одного этого достаточно лишь для весьма узкого круга ценителей. Писатель должен видеть и понимать что-то, чего не видит и не понимает читатель, или, как минимум, он должен уметь облечь в слова то, что читатель чувствует, но никак не может сформулировать.

     А для этого нужно обладать тем, что можно назвать компетентностью — понимать людей и, что не менее важно, ту среду, в которой они живут, понимать лучше, четче, чем большинство читателей.

     Вот с пониманием среды и возникают проблемы. Чувствовал по себе, что даже короткое, измеряемое всего неделями, отсутствие дома влияет на уровень понимания происходящего там. А уж если уезжаешь навсегда, то, в отсутствие “запаха”, в отсутствие ощущения, которое появляется “на кончиках пальцев” просто потому, что ты ходишь по улицам, ездишь в метро, расплачиваешься в магазине, слышишь, что и как говорят люди, ты неизбежно теряешь понимание того, что происходит дома. Более того, это понимание все больше — не у всех, но у многих — заменяется стереотипами, схемами, причем схемами, выгодными для твоего психологического комфорта. (Именно этим стремлением к психологическому комфорту определяется неадекватное и, по-моему, этически сомнительное, но популярное в разных кругах эмиграции представление о том, что “все лучшие уехали, и там никого не осталось”, — отсюда ведь следует, что я — один из лучших! Или склонность считать, что в России ничего хорошего не только никогда не было, но и в принципе быть не может, — это оправдывает отъезд.)

     Без понимания социальной реальности читателя, без поездок, как советовал начинающим писателям Чехов, третьим классом, писать, конечно, тоже можно. Если Бог отметил тебя, то из-под твоего пера могут выйти и гениальные вещи: “Во всем мне хочется дойти до самой сути” или “Я помню чудное мгновенье” не привязаны ни к географии, ни к политике. Но вот Трифонов вряд ли смог бы создать свои произведения в изгнании — удивительная точность, с которой он описывал нашу жизнь, открывая нам глаза на то, что мы, как казалось до прочтения его книг, и так знали, но нет, не знали, сохраниться бы не могла. Да и “в мой жестокий век восславил я свободу” или ода “Вольность” тоже не про отношения человека с другими людьми или природой, а про социум, про наш социум. Поправлюсь — про любой, конечно, но все же в основном про наш. Не написал бы этого Пушкин, если бы сразу после лицея уехал в Европу. Издалека видно обычно не лучше, а много хуже. Даже Набоков — Набоков! — не ощущал до конца того, что происходит в России. Он, все вроде понимая про цензуру, считал, что в библиотеке-то его книги взять можно! А печальную картину того, что происходит с некоторыми нашими политологами и журналистами, раньше столь адекватными и глубокими, мы и сами наблюдаем каждый день.

     Поэтому я думаю, что созданная в эмиграции литература, в которой социальная ориентация составляет значимый компонент — а это большая часть русской литературы — будет терять своего читателя в России, а значит, ее тяжелее будет издавать здесь, где все мы волею судеб сейчас находимся. Увы! Собственно, опыт наших предшественников, революционной эмиграции — а какие среди них были имена! — этот вывод подтверждает. Были отдельные исключения, были книги, которые через много лет пробились к читателю в России и повлияли на него (на меня, например), но результат в целом неутешителен.

     Я бы хотел ошибиться в этом нерадостном прогнозе. Но на­де­юсь, что, даже если я окажусь прав, большинство писателей не оставят своих стараний. Русская литература в изгнании не может быть тем же, чем она была дома, но перед ней стоит одна исключительно важная задача. Михаил Шишкин, выступая на ярмарке, определил ее как задачу сохранения достоинства русского языка. Я бы сказал немного иначе: русские книги помогают читателям — и за рубежом, и в России — сохранять надежду, сохранять самих себя, оставаться самими собой. Когда-нибудь кошмар закончится — уж на что вечными казались большевики, но сгинули и они. И вот тогда будущее нашей страны будет определяться тем, сохранятся ли в ней люди, читающие настоящие книги, люди, миро­ощущение которых будет сформировано не злобными мифами и ненавистью ко всему окружающему, а Пушкиным, Пастернаком и теми, кто несмотря ни на что, вопреки всему хранит огонь и продолжает писать.

[1] Вторая Берлинская книжная ярмарка русскоязычной литературы проходила 1–3 мая 2026 г.

Май 2026 г.