Продолжение. Начало — см. “5-я волна”, №№ 2(13) и 3(14), 2026.

Москва, 19 апреля 1965 года [1]

Только что вернулись с Йонгеянсом из Еревана. Полет на Ил-18 длился 3 часа 20 минут. В Тбилиси 16 апреля летели на Ту-104 — скорость 850 км/ч, время в пути — 2 часа 10 минут. Я отправил тебе оттуда открытку. Уже на борту ощущалась грузинская атмосфера. У жителей этой республики довольно крупные носы — в отличие от армян, у которых данная часть тела меньших размеров. Какой-то пассажир погрузился в самолет с огромным мешком апельсинов. Это как ехать в Тулу со своим самоваром — уж чего-чего, а апельсинов в Грузии навалом. Другой грузин заметил по этому поводу: вообще-то мы всё посылаем в Москву. Обмен по принципу: я тебе — пуд (16,3 кг), ты мне — грамм. Весьма точное наблюдение.

     В Тбилиси два дня шел дождь, что нетипично для этого времени года. Повсюду цветут деревья, особенно абрикосовые. Город с населением около 730 тысяч человек выглядит вполне благополучным. Побывали на вечернем богослужении в грузинской церк­ви. По обе стороны алтаря стояли две группы: четверо мужчин и четыре женщины, которые поочередно распевали тексты на довольно монотонный мотив. В церкви почти никого не было.

     На машине съездили в Мцхету, в 14 километрах к западу от Тбилиси, у слияния рек Куры (на которой стоит Тбилиси) и Арагви. Мцхета — древняя столица Грузии, с трехтысячелетней историей. Здесь находится великолепный собор IV века — Светицховели. На вер­шине крутого холма красуется монастырь Джвари, воспетый Лермонтовым в поэме “Мцыри”. Еще 70 километров проехали по Военно-Грузинской дороге, через горное ущелье, до Пасанаури. Вдоль Арагви ущелье постепенно сужается, по склонам разбросаны сторожевые башни и бастионы, откуда прежде при помощи огня передавали сигналы о приближении неприятеля. Вершины высотой примерно в 1000 метров видны даже в плохую погоду. Местами дорогу пересекали бурные потоки горных ручьев. После них водитель, не прекращая движения, некоторое время держал левую ногу на тормозе, чтобы его просушить. Несмотря на то что вдоль дороги постоянно двигался скот, мы сбили всего одного поросенка и чуть не наехали на трех женщин — к счастью, обошлось. Грузины за рулем — те еще лихачи.

     Вечером сходили на оперу — “Десница великого мастера” Мшве­лидзе. Великий мастер — это создатель вышеупомянутого собора Светицховели. Удивительно, но оперный театр был почти пуст — в Москве подобное трудно себе представить. Возможно, опера не вписывается в грузинскую культурную традицию и была завезена сюда русскими. Они ведь и узбеков заставляют петь арии. Нам сказали, что отсутствие зрителей связано с экзаменационной порой, однако такое объяснение кажется малоубедительным, учитывая сколько молодежи слоняется по вечерним улицам.

     Выйдя из театра, мы увидели процессию девушек с зажженными свечами. Наш 18-летний грузинский спутник, присоединившийся к нам во время спектакля, объяснил, что это такой христи­ан­ский праздник. Считается, что чем дольше будет гореть свеча, тем дольше проживешь. Мы поспешили в церковь, но служба только что закончилась. У церкви столкнулись с русскими солдатами, во весь голос сокрушавшимися, что пропустили службу, ведь им “так хотелось посмеяться”. “Да, — пояснил наш спутник, — рус­ские против религии; это потому, что они приняли христианст­во лишь в XI веке. Оно у них так и не укоренилось. У нас все иначе. Мы исповедуем христианство с IV века”. Похоже, грузины не столь рьяно ведут антирелигиозную кампанию, как русские, но у меня не сложилось впечатления, что вера там по-настоящему жива. Впрочем, по большим праздникам в церковь, возможно, приходит более разновозрастная публика, чем в Москве.

     Грузию с давних времен населяют люди самых разных национальностей. В путеводителе Бедекера 1897 года сказано, что в Тбилиси можно услышать 70 языков. Больше всего в этом городе армян и евреев. Говорят, что из 4 миллионов жителей Грузии лишь полтора миллиона — грузины. Меньшинство в собственном государстве. Многие грузины также живут в России и в Баку.

     Ехать поездом из Тбилиси в Ереван нам не разрешили: этот учас­ток железной дороги оказался “временно закрыт”. Нам сооб­щили об этом сотрудники МИДа — прямо накануне отъезда. При­ш­лось лететь. Ереван, с населением около 600 тысяч человек, выглядит беднее Тбилиси. На улицах еще много глинобитных домов и лачуг, которые постепенно сносят. В Ереване, как нам рассказали, три церк­ви и мечеть. Памятников нет. Зато ландшафт изу­ми­тельной красоты — плато на высоте 1000 метров, окруженное заснеженными вершинами, среди которых расположенный в Тур­ции Арарат. Великолепные монастыри и церкви в окрестно­с­тях города.

     Съездили на машине в Эчмиадзин, в 25 километрах к западу от Еревана. В Эчмиадзинском монастыре, основанном в 303 году, находится резиденция Католикоса всех армян, главы Армянской церкви, которому Арам Хачатурян так настоятельно просил передать привет. Нынешний, 130-й, Католикос — Его Святейшество Вазген I. Едва мы позвонили, в парадных дверях дворца появился армянин, подозрительно нас оглядевший. Просветлел он лишь при упоминании имени Арама. Я передал свою визитную карточку и попросил принять нас с Йонгеянсом. Спустя несколько мгновений нас впустили. В просторном помещении за письменным столом сидел Католикос, а за столом поменьше — два духовных лица: архимандрит, секретарь Его Святейшества, и епископ. Обоим на вид за тридцать. Вазгену, с длинной бородой и лицом иудейского мудреца, лет пятьдесят пять. Я обратился к нему по-русски, но он тут же спросил, не говорим ли мы по-немецки или по-французски — этими языками он владеет лучше. (Позже выяснилось, что Католикос родился и вырос в Румынии, в армянской семье, и лишь в 1955 году, после избрания главой церкви, приехал в Армению.) Мы беседовали на общие темы и пили кофе по-восточному. Узнали, что Католикосу подчиняются три патриарха — в Иерусалиме, Стамбуле и Бейруте. Под ними действует совет архиепископов и епископов. В Эчмиадзине открыта семинария, именуемая духовной академией; обучение там длится шесть лет, сейчас в ней учатся 19 студентов. Такая же семинария действует и в Иерусалиме. Духовенство, как и в Русской православной церкви, делится на белое, представители которого могут состоять в браке, и монашествующее, соблюдающее целибат; только последние могут занимать высшие церковные должности. Обязательные языки в семинарии — русский и французский. Французский, вероятно, введен с оглядкой на армянскую диаспору, значительная часть которой живет во Франции и на бывших французских территориях на Ближнем Востоке.

     Католикос, как и остальные духовные лица, был одет в черную рясу из тонкой ткани до пола, без украшений. Лишь на правой руке сиял перстень с рубином размером с фалангу пальца в брильянтовой оправе.

     Нас провели по зданию резиденции. Построенное в XIX веке, оно в неспокойные революционные годы было переоборудовано в госпиталь, а затем в казармы. В 1957 году на официальном приеме у тогдашнего Председателя Совета министров CCCР Булганина Вазген I добился того, чтобы здание вернули церкви. Постепенно двухэтажное сооружение длиной около 100 метров было отреставрировано. Значительная часть средств поступила от армян, проживающих за рубежом. Перила лестниц и полы в некоторых помещениях выполнены из розоватого итальянского мрамора. В одном из больших залов стоит роскошный золотой трон для главы церкви. После осмотра дворца мы попрощались. Для посещения церквей нам выделили сопровождающего — секретаря. В 1962 году он окончил семинарию, а затем год проучился в Загорске, расширяя знания о Русской православной церкви и совершенствуя русский язык. Потом написал диссертацию и стал архимандритом. В Армянской церкви чин архимандрита присваивается лицам, имеющим ученую степень кандидата наук. После написания докторской диссертации можно получить звание протоархимандрита.

     Священнослужитель показал нам великолепные церкви Св. Гая­нэ и Св. Рипсимэ, поражающие воображение своей симметричной архитектурной простотой; обе построены в VII веке.

     Из разговоров мы поняли, что Армянская церковь по-прежнему жива. Не сказать, что люди глубоко религиозны, однако на службы ходят — вероятно, потому что церковь является неотъемлемой частью армянской идентичности. Принадлежность к Армянской церкви, ставшей государственной религией еще в 301 году, — это, как нам объяснили, еще и проявление армянского национального самосознания.

     Наконец, следует отметить, что в Армении проживает около двух миллионов армян (90 процентов населения), еще полтора миллиона — в других советских республиках и примерно столько же — за рубежом.

Москва, 27 апреля 1965 года

Недавно на приеме во французском посольстве встретился с па­риж­скими знаменитостями. Несколькими неделями ранее за ужи­ном у Стар Бюсманна госпожа Фонтен, супруга заместителя фран­цузского посла, спросила меня, кого из советских поэтов пригласить на прием. В награду за мой совет меня тоже позвали, но велели никому не рассказывать ввиду ограниченного числа приглашенных. Почетным гостем был Жильбер Беко, при­ехавший в Моск­ву с группой других звезд, среди которых я, выражаясь языком светской хроники, углядел принцессу Иру фон Фюр­­с­тенберг — она брала автограф у космонавтки Валентины Ни­ко­лаевой-Те­реш­ковой, для чего я даже одолжил ей свою ручку; академика Ми­шеля Ашара, Пор­фирио Рубиросу, князя Трубецкого, Луи­­зу де Вильморен, Эльзу Мар­тинелли, Курда Юргенса, Бернара Бюф­фе и прочих. Прямо парад знаменитостей. “Мои” поэты (в их чис­ле Роберт Рождественский) стояли в сторонке с недовольным видом, не желая ни с кем разговаривать — даже со мной. Лишь под конец Мишель Ашар завязал-таки с ними беседу, но развеселить этих angry young men так и не удалось. Среди других советских деятелей культуры присутствовал Бон­дарчук, снимавший в то время “Вой­ну и мир”, а также девушка, игравшая в фильме “Летят журавли”, — Самойлова. Было скучно, но все с любопытством разглядывали друг друга. Супруги Ни­колаевы, без конца раздававшие авто­графы, пользовались наибольшим вниманием — наряду, пожалуй, с Беко, на концерт которого я собирался пойти тем вечером. Кругом мельтешили телевизионщики и фотокорреспонденты.

     Курд Юргенс рассказал Стар Бюсманну, что первые четырнадцать лет своей жизни прожил в Ташкенте, хотя родился не там. Беко, по-видимому, воспользовался этим звездным обществом как рекламным трюком. Вся компания вернулась в Париж, а Беко остался и отправляется в гастрольное турне по СССР.

     В пасхальную ночь мы вместе со Стар Бюсманном, де Бюком и находившейся здесь проездом секретаршей посольства в Вар­ша­ве Торлей-Дувель отправились в местный собор. На моем “Фолькс­вагене” мы подъехали к церкви в 23:15. Вокруг уже собралась толпа — молодежь, милиция. В переулке, где я припарковал машину, юноши и девушки играли на гитарах в большом кругу, танцевали и пели “Let’s twist again”. Атмосфера была немного накаленной. Мы вошли в переполненную церковь, где 86-летний патриарх Алек­сий, живой труп, поддерживаемый двумя молодыми священниками, вел службу. Когда в полночь процессия вышла из церкви, снаружи послышались свист и улюлюканье. Говорят, было даже брошено несколько предметов, но милиция, в том числе конная, сумела удержать ситуацию под контролем.

     На прошлой неделе устроил дома коктейль для жильцов моего подъезда. Все прошло удачно. Познакомился наконец со всеми соседями.

Красная площадь, вечер 9 мая. Впечатления

Праздничное настроение в советской столице достигает своего апогея с наступлением темноты. Вечером 1 мая, 9 мая и в дни празд­нования того, что здесь называют Октябрьской революцией, улица Горького закрывается для транспорта. Начиная примерно с половины девятого ее заполняют толпы гуляющих. Они играют на гармошках, гитарах и аккордеонах. Молодежь распевает песни. Прямо не верится, что находишься в суровой Москве. Когда около одиннадцати вечера я вышел на Красную площадь, там уже кучковались молодые люди.

     В центре первой группы, попавшейся мне на пути, четверо подростков лет шестнадцати танцевали твист под аккомпанемент двух гитар. “Let’s twist again”, пели окружающие. В центре другой, еще более многолюдной группы, долговязый юноша играл на ги­та­ре. Энергичная девушка лет семнадцати пела. Но если слушатели молчали, гитарист останавливался: “Петь должны все! Что вы хотите услышать?” Кричали: “Бухенвальдский набат” — местный шлягер, звучавший в тот вечер особенно часто. Следующая песня — о “проклятой целине”, куда отправляют молодежь. Потом пели о войне — “На безымянной высоте” из фильма “Тишина”. Но чаще всего исполнялись незнакомые западному слушателю песни, которых нет на пластинках.

     По всей освещенной площади были разбросаны группы танцу­ю­щих твист и поющих молодых людей. Однако наибольшим успехом пользовались те, кто декламировал поэзию. В одной из групп морской офицер в сдвинутой на затылок фуражке с воодушевлением прочел стихотворение Константина Симонова. Его наградили бурными аплодисментами. Кругом кричали: “Евтушенко, Ев­тушенко!” — но офицер не откликнулся. Он запел песню о Ленине и Кремле, которую все охотно подхватили. Затем снова стихотворение о войне… Чуть поодаль молодой человек читал собственное стихотворение о Евтушенко, исполненное восхищения этим почитаемым здесь поэтом. Другой юноша декламировал стихи самого Евтушенко.

     По дороге домой я встретил молодого русского художника, с которым несколько раз пересекался у японских дипломатов. Он занимается чем-то похожим на поп-арт, не используя, однако, предметы повседневного обихода вроде консервных банок и прочего. Работает исключительно с красками, бумагой и тростником, создавая иконы и другие объекты. По его словам, он вполне может жить на доходы от своих произведений. Он был под большим впечатлением от только что произошедшей встречи со старым сталинистом, с апломбом толковавшим о том, что, “к счастью, все снова идет как надо”. Упоминание Брежневым Сталина и последовав­шие за этим аплодисменты очень его порадовали. Скоро, мол, будет покончено с нынешними избыточными свободами, и вер­нет­ся порядок. Художник, вспыхнув от гнева, возразил ему, что этого не произойдет, но теперь начал сомневаться в своей правоте. В конце концов, сталинистские настроения в стране все еще сильны.

     Разговор, точнее монолог моего собеседника, постепенно пере­ключился на “естественного врага СССР” — Китай. По мнению ху­дож­ника, Китай стремился к расширению своего влияния, причем — по географическим причинам — за счет Советского Союза. “Когда Хрущев был у власти, я всячески его критиковал, — продолжал он. — Но теперь думаю: не проводил ли он, по крайней мере в отношении Китая, более разумную политику, чем нынешние руководители?” По мнению художника, задача Запада, к которому он относил и Советский Союз, состоит в том, чтобы на основе общей идеологии дать Китаю отпор. Идеологией этой, продолжал он мечтать, должно стать христианство. Только так, по его словам, можно противостоять китайскому коммунизму. Я выразил сомнение в том, что христианство способно оказать серьезное влияние на Китай, и добавил, что в самом СССР церковь, мягко говоря, не процветает. Художник объяснял это устаревшим характером русского духовенства. Недавно он беседовал с несколькими молодыми священниками, которые высказывали оригинальные, новаторские идеи.

     Мы еще немного прогулялись с ним мимо молодежных групп (кстати, твист на Красной площади он считал кощунством) и расстались. Поскольку метро уже закрывалось, Красная площадь бы­ст­ро опустела.

В мае 1965 года моя мать находилась в Советском Союзе. По этой причине писем ей я за этот период не писал.

Москва, 22 июня 1965 года, письмо на бланке гостиницы “Европейская”

Как видишь, во время поездки в Ленинград со Стар Бюсманнами и госпожой ван Леннеп-Роосмале Непвё я пребывал в роскошных условиях. Опишу тебе эту компанию: госпожа ван Л. — вдова дипломата, ныне проживает в поместье “Энсеринк” в Вордене, одном из восьми замков, купленном ее мужем у Тате (“ушлого немецкого торговца”). У этой благородной дамы есть сын, живущий в Англии, и две дочери: одна замужем за крупным датским земле­владельцем (“у моего зятя 40 000 гектаров земли”), другая — за нор­вежским промышленником. Несмотря на классовые предрассудки, человек она приятный.

     Расскажу о самых ярких ленинградских впечатлениях. В первое утро мы вчетвером отправились в Эрмитаж. Нас принял директор музея Пиотровский и заместитель заведующего отдела западноевропейского искусства, специалист по Нидерландам Кузнецов. Он говорит по-голландски и, как утверждают, знает о Рембрандте больше, чем большинство голландских специалистов. Кузнецов вместе с женой, госпожой Линник, которая тоже говорит по-голландски, повели нас не в картинную галерею, а в царские покои. Любопытная деталь: на стекле одного из окон на первом этаже, выходящих на Неву и Невский проспект, нацарапана надпись, пред­положительно острым перстнем с драгоценным камнем: “Niki looking at the Hussars 1902 March 27”. (В дате я уже не вполне уверен.) Нацарапано императрицей Александрой Федоровной. Во время экскурсии мы случайно встретили заместителя директора Эр­митажа, профессора Левинсона-Лессинга, живую легенду музея. Он был знаком с Юсуповым, свободно говорит по-французски, по-немецки и, возможно, по-английски; в прошлом году водил по Эрми­тажу Лунса, а теперь вызвался сопровождать нас. Осмотрев все открытые и закрытые для публики залы, мы спустились в подвал — в костюмерное хранилище. Там хранится одежда царской семьи, придворных дам и прочее.

     К слову, несколько лет назад госпожа Линник обнаружила в Одес­се две картины Франса Хальса — крестьянские головы, столь непохожие на привычные портреты регентов. Эти картины вместе с госпожой Линник были отправлены на выставку Хальса в Хар­лем, где поначалу подлинность полотен вызвала серьезные сомнения, однако в ходе проведенного исследования, как утверждает госпожа Л., на них были обнаружены инициалы Хальса. Одна из двух картин, которую зимой я видел на выставке в Москве, примерно через неделю после выставки была похищена и до сих пор не найдена. В советской прессе о краже не сообщалось.

     Во время дневного посещения Петергофа мы побывали в Фер­мер­ском дворце в парке “Александрия”, где любила проводить время последняя царская семья. Это небольшое и довольно скромное строение, в которое ныне поселили людей, не подозревающих, что здесь когда-то жил Николай II. Они полагают, что он роскошествовал в огромном дворце. Мы не стали их разубеждать.

     Пока дамы на следующее утро любовались Скифским золотом, мы со Стар Бюсманном проникли в Юсуповский дворец (ныне — Дом учителя). Зашедший перед нами мужчина спросил у вахтерши, где проходит учительское собрание.

     — Наверху, — ответила она.

     Мы, не раздумывая, последовали за ним.

     — Собрание наверху? — не моргнув глазом, спросил я у вахтерши.

     — Да, — ответила она и без лишних вопросов нас пропустила.

     Мы оказались внутри. Осмотрели все помещения; обнаружили домашний театр, где когда-то выступали крепостные Юсу­повых, — изумительный! И хорошо сохранился. Человек на 250, весь в золоте и красном. В центре заднего балкона — парадная ложа. Совершенные пропорции. Однако несколько комнат оказались запертыми. Как туда попасть? Я спустился вниз. Там уже сидела другая вахтерша. Я сказал, что находящийся в здании посол Ни­дерландов хотел бы поговорить с директором.

     — А как вы сюда вошли?

     — Как обычно, через главный вход.

     В итоге нас проводили к заместителю директора. Он снова провел нас по дворцу и открыл запертые комнаты на первом этаже слева, со стороны Мойки. Со времен Юсуповых здесь ничего не изменилось, даже семейные фотографии стояли на своих местах. Зеленая и розовая гостиные. Справа от них — жилые покои родителей Феликса, но их мы не увидели. Слева на первом этаже, как тебе, наверное, известно, жил сам Феликс. Внизу — подвал, где убивали Распутина. Но туда нас тоже не пустили — там шел ремонт. Зато я выяснил одно новое обстоятельство. Когда прошлой осенью мы попали во внутренний двор дворца, то подумали, что нашли дверь, через которую Распутин пытался бежать. На самом деле бежал он через дверь в левой части особняка. Нам ее показали. Распутин выбрался во внутренний двор, который в ту пору граничил с участком соседнего деревянного строения (сегодня на его месте стоит современное здание) и бросился вдоль ограды, пытаясь найти выход на улицу. Феликс тем временем выбежал через парадные помещения, обошел дворец снаружи и оказался у ограды как раз в тот момент, когда Распутин пытался ее преодолеть. Ведь если бы Юсупову пришлось бежать на задний двор, он опоздал бы. Ты, возможно, помнишь, какое это расстояние. Теперь понятно, почему дежурный полицейский на Мойке услышал выстрелы — вряд ли бы он их услышал, если бы стреляли на заднем дворе, хотя, возможно, и оттуда было бы слышно.

     Мы также посетили дом Распутина — ничего особенного. Жильцы дома знали, что когда-то там жил Григорий Ефимович. Затем мы побывали в голландской церкви на Невском, ныне библиотеке, и осмотрели снаружи здания бывших австро-венгерского, французского и нидерландского посольств.

     В Царском Селе отыскали дачу Юсуповой. Внутрь, однако, попасть не удалось — воскресенье, все закрыто. Зато обнаружили императорский павильон царскосельского вокзала. Дело было так: в своих мемуарах “Царская Россия во время мировой войны” фран­цузский посол Морис Палеолог описывал поездку в императорском поезде из Петербурга в Царское Село для вручения верительных грамот. Эта книга была у Стар Бюсманна с собой. По све­де­ниям Палеолога, станция находилась в трех верстах к западу от царского дворца. Водителю служебного “Шевроле” было велено везти нас на запад. Чтобы не сбиться с пути, мы в итоге двинулись по проселочной дороге и увязли в грязи. Все, кроме водителя, вышли из машины. Стар Бюсманн и я толкали, дамы наблюдали — и о, чудо, машину удалось вытащить! Мы продолжили путь и километра через три увидели обветшалое здание, в котором жили люди. Неужели оно? Выйдя из машины, мы заметили деревянные шпалы. Рельсов не было. При более внимательном осмотре здания мы обратили внимание на остатки императорского герба над главным входом. Это был тот самый императорский павильон!

Москва, 29 июня 1965 года

C 2 по 16 августа я должен был отправиться в служебную командировку по странам Бенилюкса. К сожалению, однако, именно в это время мне предстоит путешествие в Пекин. Поскольку мой спутник Том Сорко не мог перенести поездку на октябрь — у судов ведь каникулы только в июле-августе, и он как адвокат в октябре уехать не может, а я предпочел поездку в Китай, куда в обозримом будущем мне вряд ли удастся попасть, министерство пошло мне навстречу. В Гааге пришлось, правда, уладить пару формальностей: отказаться от командировки в Бенилюкс и от отпуска. Чтобы снять напряжение, вызванное якобы гнетущей атмосферой в социалистических странах (к числу которых, разумеется, относится и Китай), работающие там голландские дипломаты обязаны раз в полгода проводить три недели в Нидерландах или любой другой западноевропейской стране.

     В последнее время, в связи с заметным улучшением отношений между двумя странами, в Москве побывало немало высокопоставленных голландцев. К примеру, мэр Амстердама Ван Халл с супругой, директор порта Х. Й. В. Браувер и в качестве их переводчика профессор Беземер, бывший московский корреспондент уважаемой газеты “Parool”.

     На прощальном ужине, устроенном коллегой Ван Халла Про­мыс­ловым в ресторане “Минск”, мне выпало удовольствие сидеть за столом по правую руку от госпожи Ван Халл. Она — убеж­денная социалистка, с революционным пылом, характерным для левой женской интеллигенции Петербурга 1910-х годов. Рассказала мне, как они с мужем пришли к социализму, и я, кажется, понял. Это случилось во время войны, когда часть интеллигенции, в том чис­ле профессор Схермерхорн [2], королева Виль­гель­мина и, возможно, даже Ван Ройен [3], прониклись убеждением в необходимости строи­тельства нового общества в послевоенных Нидерландах. Вполне могу себе представить, что в таких условиях человек с жаром поддерживает идею нового государственного устройства. Госпожа Ван Халл — человек боевой и симпатичный. Я пытался убедить ее, что с такими “прогрессивными” взглядами ей следовало бы быть коммунисткой, но времени на это не хватило. Сложнее всего было объяснить назначение диктатуры пролетариата как средства устранения классовых врагов в Нидерландах. Она же считала, что рабочих там уже не эксплуатируют. Доказать обратное я просто не успел.

     Сегодня вечером довелось присутствовать на ужине, организованном Я. В. Пейве, председателем Совета национальностей Вер­хов­ного Совета СССР, в честь нидерландской парламентской делегации под руководством депутата от Католической народной партии Баэтена. Делегация находилась здесь около десяти дней и посетила Кишинев, Ленинград и Баку. В ее состав также входил господин Бюргер, бывший председатель фракции Партии труда. Мы немного знакомы: в студенческие годы, когда в Лейденском университете я возглавлял дискуссионный кружок “Доктрина”, я пригласил его выступить перед студентами с докладом о выборах 1958 года. Дискуссия была тогда весьма жаркой, но заядлому социалисту Бюргеру это даже понравилось, он любит и умеет спорить. Он еще живо помнил тот вечер. На ужине также присутствовали Бейрнинк, Элфферих, Тейнман и заместитель секретаря Дипенхорст — тоже выпускник Лейдена, немного старше меня. С Бюргером, к сожалению, поговорить толком не удалось, хотя он, безусловно, самый яркий человек в этой компании. Остальные довольно скучные. Впрочем, депутаты они наверняка достойные.

Москва, 6 июля 1965 года

У меня гостят трое бизнесменов: Эммерлинг и Вестхоф из фирмы “Недбау” и архитектор Де Йонг из Билтховена. Забавная история. Дело было так: в воскресенье рано утром позвонил Пеш и сообщил, что трем голландцам негде ночевать, поскольку комнату, организованную для них коммунистической турассоциацией “Вер­ню” (Общество Нидерланды—СССР), они сочли ниже своего до­сто­инства. “Верню” обещала им три одноместных номера, однако по приезде всех троих разместили в “Останкино” в одной комнате — с двумя кроватями и раскладушкой. Они отказались, и теперь из-за нехватки номеров в связи с проходящим здесь кинофестивалем остались без жилья. Я поехал в гостиницу “Украина”, где они сидели в кафе. Вообще-то мне не по душе сварливые люди. Мои попытки найти свободные номера в гостиницах не увенчались успехом. Тогда я предложил им поселиться у меня: правда, двоим пришлось бы спать в одной кровати, а третьему — на диване. Других вариантов у меня не было. Они пришли в восторг: похоже, боялись, что вообще нигде не устроятся. Я привез их к себе в квартиру, где после субботнего приема (у меня гостило 20 человек) осталась гора грязной посуды и беспорядок. Они с энтузиазмом взялись за мытье посуды и уборку. И вот прошло уже несколько дней, а они все еще у меня. Я не жалуюсь. Днем они занимаются своими делами — ездят на встречи и переговоры. По вечерам мы вместе готовим, потом они работают, а я печатаю письма, как сейчас. Компания на удивление приятная. Когда я возвращаюсь домой с работы, они отдыхают на диване, покуривая сигары, включен граммофон: сразу становится уютно.

     Ближайшие выходные проведу в Пскове. Выезжаем в пятницу вечером вместе с Федерико ди Роберто (Италия), Ноэлем Мар­шал­лом (Великобритания) и Диком Маккормаком (США).

     Сегодня обедал у Стар Бюсманна с Хендриксом, профессором византийской церковной истории Лейденского университета (если я ничего не путаю), бывшим ректором гимназии в Дордрехте, крупным знатоком православной церкви. Ему шестьдесят девять, он немного рассеянный и все время куда-то спешит — из страха чего-то не успеть или не увидеть, особенно в Москве. Намерен посетить местных церковных иерархов. Рассказал нам, что знаменитая Иверская икона Божией Матери, которую в старину носили к больным для исцеления и которая висела в ныне несуществующей колокольне у Воскресенских ворот при входе на Красную площадь, теперь хранится в церкви в Сокольниках. И правда, вечером мы со Стар Бюсманном поехали туда — висит, слева от алтаря. Что подтвердила и старушка, у которой я спросил про икону. Она посоветовала нам прийти на праздник Иверской иконы Божией Матери. (Позже я так и сделал: церковь была набита битком, не протолкнуться. Люди стояли даже на улице!)

     В прошлую субботу мы с соседкой сверху Клоди Дюма (она работает няней у французов) и Надин Тартаве собрались с друзьями за город, на пикник. Хотели днем поплавать в Москве-реке, а вечером пожарить на костре шашлыки и запечь в углях картошку. С нами была одна советская девушка — подруга Клоди, она намеревалась показать нам, как все это делается по-русски. Но начался дождь, так что купание отменилось. К пяти часам все подтянулись ко мне — выпить и потанцевать. Девушки заранее приготовили шашлык. Однако примерно в половине седьмого распогодилось, и мы все же отправились в лес. Разожгли костер, поели и выпили. Забавно, что советская девушка раскритиковала нашу манеру отдыхать. Ее возмутило, что некоторые начали есть и пить еще до того, как развели костер, — наверное, были голодные. По ее мнению, пикник должен проходить организованно: сперва следует развести костер, потом всем вместе готовить и есть — никакого индивидуализма. Кроме того, народ как-то мало общался и веселился. Никто не пел. Ее удивило, что многие разошлись по домам, не дожидаясь остальных, а также то, что мы не остались у костра на всю ночь. Обычно русские ездят в лес на два дня: ночью сидят у огня — разговаривают, поют, пьют, спят, а на следующий день гуляют по лесу, загорают, купаются — словом, проводят время на природе. Спешка и отсутствие совместного веселья ей совсем не понравились: ни духа коллективизма, ни “широкой натуры”. Впрочем, мы и не успели толком посидеть у костра, потому что снова пошел дождь. В итоге около часа ночи мы вернулись ко мне, где тесной компанией, включая советскую девушку, продолжили пить и болтать до четырех утра. На рассвете я отвез ее домой. Она живет в многоэтажке на окраине Москвы. Мы ехали по пустым улицам, но тут у самого ее дома мимо нас промчался мотоцикл с коляской, где сидели гаишники, а у подъезда стояла милицейская машина. “Ну вот, — сказала девушка, — сейчас меня заберут за общение с иностранцами”. Она не решалась выйти из машины, и я предложил: “Пошли вместе”. Мы зашагали к ее подъезду. Вдруг она вытащила из сумки бумажку, где кириллицей было написано: “Й. A. Янсен”, потом что-то неразборчивое и “Крейтбос, 1944—1947, голландское посольство”. Знал ли я их? Нет. Понятия не имею, откуда это у нее. Потом проверил: Янсена не нашел, а Крейтбос действительно работал в Москве, сейчас он генеральный консул в Ванкувере. Возможно, у них в то время были русские подруги. Вроде бы в годы войны это не возбранялось — союзники как-никак. Мы зашли в подъезд. Она вздрагивала от каждого шороха. У двери ее квартиры она согласилась, что лучше нам больше не встречаться.

     Садясь в машину, я снова заметил мотоцикл с гаишниками и не удер­жался, помахал им. Из милицейской машины никто не вышел.

     Стар Бюсманн, которому я во время прогулки рассказал эту ис­то­рию, не усмотрел в ней для меня никакой опасности. А вот у девушки могут быть неприятности. Не знаю, что с ней стало. Мы больше никогда не встречали ее — ни я, ни Клоди.

Москва, 12 июля 1965 года

Синий экспресс “Эстония” проходит 730 километров от Москвы до Пскова за двенадцать с половиной часов. Поезд довольно комфортабельный: спальные вагоны с купе на четверых, хотя и без умывальника в купе. Экспресс до Киева, по словам одного из пассажиров, еще лучше — там купе рассчитаны на двоих. В Киев, по-видимому, чаще ездят иностранцы. Во всяком случае в нашем поезде власти позаботились о том, чтобы в вагоне-ресторане пассажиров обслуживали костлявые крашеные блондинки-эстонки, с сильным акцентом говорящие по-русски. Сначала поезд следует по маршруту Москва—Ленинград примерно до середины, до Бо­ло­гого. Там электровоз меняют на старый паровоз, и дальше поезд идет на запад через Дно до Пскова. Путешествие очень приятное — с половины седьмого вечера до семи утра.

     Псков — изумительный древний город, чем-то похожий на Суз­даль. Кругом — старые белокаменные церквушки. В 1897 году, по сведениям путеводителя Бедекера, их было больше сорока; ныне действуют только три, если не считать крошечную старо­об­ряд­ческую церковь за городом. Больше всего в Пскове впечатляет Кремль. Расположенный на мысу при впадении реки Псковы в реку Великую, он представляет собой архитектурный ансамбль с высокими стенами и действующим огромным собором в центре. Стены местами отреставрированы, местами — сильно запущены. По словам таксиста, население Пскова составляет около ста тысяч человек. В первый день мы с большим удовольствием гуляли по городу, дошли до Мирожского монастыря, где сохранились древнейшие фрески.

     Город порадовал особой старорусской атмосферой, но следующий день, был, пожалуй, самым интересным. Мы взяли такси в Пе­чоры — городок примерно в 50 километрах к западу от Пскова. До 1940 года он принадлежал Эстонии, но после “добровольного присоединения” к СССР границу сдвинули примерно на 30 километров и Печоры оказались в РСФСР. Главной особенностью этого города с населением около 15 тысяч человек является действующий мужской монастырь. Говорят, что Псково-Печерский мо­настырь и Троице-Сергиева лавра в Загорске — единственные действующие монастыри в РСФСР. На Украине они тоже есть. Наверное, монастырь уцелел благодаря тому, что советская власть установилась здесь лишь в 1940 году. Расположен он в живописном месте — среди зелени, на крутых невысоких холмах и в долине между ними. Территория монастыря была обнесена крепостной стеной примерно в 1500 году. Собор довольно некрасивый, в классическом стиле конца XIX века, однако сохранились великолепные барочные церкви, трапезная, святые источники и прочее. В настоящее время в монастыре около восьмидесяти монахов, из которых двадцать — так называемые послушники, уже окончившие духовную академию, но еще не принявшие монашеских обетов. Поскольку праздновался день Петра и Павла, богослужение продолжалось значительно дольше обычного, и мы провели в монастыре около полутора часов, чтобы увидеть, как монахи после службы выходят из храма и шествуют в трапезную.

     В нашей группе из четырех человек все говорили по-русски. Мы непринужденно общались с советскими туристами (особенно много было эстонцев), обсуждали мир и погоду. Вдруг мимо нас проскочил старый монах. За ним спешил мужчина средних лет с младенцем на руках. Оба зашли внутрь. Эта сцена вызвала заметное оживление среди ожидающих. По словам одного туриста, человек с младенцем был православным и искал священника: вероятно, чтобы крестить своего ребенка. Он хотел, чтобы ребенок вырос счастливым. “Ужасно”, — примерно так реагировали окружающие. А еще там завязался интересный спор между бодрым восьмидесятилетним стариком и юношей. Старик рассказал, что он верующий христианин и до выхода на пенсию работал ветеринаром. По мнению же юноши, наука и вера несовместимы. “Религия — сплошной обман”, — повторял он вновь и вновь, не приводя никаких доводов в подкрепление своего мнения. Старый ветеринар утверж­дал обратное, тоже, к сожалению, без аргументации. Он все время сбивался на воспоминания о своей жизни и войне.

     Мой друг Федерико беседовал с цыганкой из Латвии, чей муж, подобно многим мужчинам-цыганам, был расстрелян немцами. Ее же вместе с другими цыганками отправили во Францию, в том числе в Ле-Ман, на работы. После войны, по дороге обратно, она побывала в Нидерландах.

     Сама процессия, которую мы так долго ждали, несколько раз­оча­ровала, но я ее сфотографировал.

     Про Печоры следует добавить, что построенные там вплотную друг к другу дома выглядят совсем не по-русски — скорее, по-эстонски. Улицы похожи на наши: гораздо уже, чем в России.

     А еще мы видели Жан-Поля Сартра и Симону де Бовуар — они тоже гуляли по Печорам.

     Обратно ехали через Старый Изборск, где по дороге в Печоры заметили старый разрушенный монастырь. В окрестностях этого поселка живет народ под названием сету, численностью примерно 3000 человек, с собственным (устным) языком и традиционной одеждой. Но времени их навестить уже не оставалось. Нам сказали, что язык сету относится к финно-угорской группе.

     Самым приятным было ездить по сельской местности, по проселочным дорогам, и останавливаться, когда что-то привлекает внимание. В одной деревушке мы видели, как сельский священник с кадилом обходит дома и что-то объясняет сопровождающей его женщине. Словно за века ничего не изменилось.

     В воскресенье вечером ночным поездом мы вернулись обратно.

     Сегодня около пяти заехал к Богословскому — он только что приехал из Испании. Известный композитор, прежде всего как автор киномузыки, он пренебрегает запретом на общение с иностранцами. Его семья живет в роскошной квартире в сталинской высотке неподалеку от меня, у Москвы-реки. Богословский кол­лек­ционирует искусство — преимущественно абстрактную со­вет­скую живопись. Все стены увешаны картинами, иногда по три полотна одно над другим. Среди них много работ его друга Ва­сильева, творящего под псевдонимом “Mon”. Он занимается всем, в том числе графикой. Мне показали прекрасную литографию с изображением головы Пастернака, а также керамику, которая меня совсем не впечатлила. С учетом того, что абстрактное ис­кус­ство в СССР не приветствуется, видеть все эти произведения было странно. Необычным был и сам прием — без привычного размаха. Две чашки кофе, печенье, черешня, арахис, кекс. Хозяин дома открыл привезенную из Франции бутылку арманьяка, который пили на западный манер — маленькими глотками. Никакого “до дна” и широкого застолья. Минут через тридцать после моего прихода кто-то позвонил по телефону. Ему велели перезвонить через полчаса, из чего я заключил, что к этому моменту мне следует удалиться. Так я и поступил. В конце концов меня позвали посмотреть картины — все было очень приятно, но совершенно не по-русски, почти как светское чаепитие на Западе.

Москва, 19 июля 1965 года

Сегодня утром заходил профессор П. Хендрикс, специалист по ви­зан­тийской церковной истории. Из разговоров с местной молодежью он сделал вывод, что они не против церкви и воспринимают ее скорее как некий фольклорный пережиток — им нравится музыка и атмосфера, а многим даже жаль, что церковь может совсем исчезнуть. Возможно, это верно для более романтически настроенной или образованной молодежи. Однако большинство считает религию “сплошным обманом”, а иные и вовсе не размышляют о таких материях. По словам Хендрикса, в СССР всего четыре действующих монастыря: помимо Загорска и Печор — еще Почаевская лавра на Украине и монастырь на Ладожском озере.

Москва, 27 июля 1965 года

Никаких особенных новостей. Семейство ван Сантен сегодня утром выехало в Курск, чтобы затем через Харьков, Киев, Львов, Краков и Прагу вернуться домой. Насыщенное путешествие.

     В воскресенье после службы в Богоявленском соборе в Елохове (какое красивое название!) мы отправились за город, на пикник, а затем в Переделкино, к могиле Пастернака. Я немного задремал в лесу; просыпаюсь — мимо проходит мужчина и спрашивает, не знаю ли я, где находится дача Малиновского. Я не знал. Через полчаса мы снова его встретили. Он к тому времени уже нашел дачу. “Третья слева”, — махнул он рукой вдаль. Вероятно, раскрыл военную тайну [4].

     Завтра приезжает Том Сорко; в пятницу вечером летим с ним в Иркутск. Прилетаем в субботу в 8 утра по местному времени. В понедельник в час ночи отходит поезд на Улан-Батор и Пекин, куда мы прибываем в среду в 18 часов. В среду, 11 августа, в 15 часов — выезд из Пекина, через Маньчжурию; во вторник 17-го в 18:30 будем в Москве. В тот же день, часом позже, прилетают Херман Фе­бер, Тео Теста и Арнолд ван Иттерсум. В сентябре к ним присоединятся Мартен (Бейлевелд) и Лукас (ван Спенглер)… Надеюсь в следующий раз рассказать тебе что-нибудь поинтереснее.

Пекин, 8 августа 1965 года

Вот уже четыре дня мы находимся в “Северной столице”. Сейчас 14 часов, и на улице 32 градуса в тени. Солнце скрыто за дымкой и облаками. Остановились в нидерландском посольском комплексе — на обнесенной стеной территории примерно в один гектар, с тремя большими, построенными в начале века зданиями, бассейном, теннисным кортом и садом. Дом главы миссии, поверенного в делах Лабойри, представляет собой копию замка Миддахтен, примерно в треть его настоящего размера. Остальные постройки выполнены в стиле амстердамских домов на каналах — кирпичные, со ступенчатыми фронтонами. Мы живем в служебной резиденции: Лабойри в отпуске, а мы на попечении второго секретаря Роланда ван ден Берга и его жены Мике.

     Поездка была великолепной. В пятницу вечером мы вылетели из аэропорта Домодедово. Примерно через три часа сделали промежуточную посадку в Омске. Поскольку аэропорт Иркутска был закрыт и полет откладывался на неопределенный срок, нас двоих сопроводили в небольшую гостиницу на окраине аэропорта, где мы могли прилечь, тогда как остальных направили в центральный зал ожидания. Прогуляться по ночному Омску нам не разрешили: город закрыт для иностранцев. Зато рассказали, что в Омске около 600 тысяч жителей и расположен он на реке Иртыш. Мы увидели ее уже через три часа, поднимаясь в небо. Когда смот­ришь на Сибирь сверху, поражает бесчисленное множество озер, разбросанных среди бескрайних лесов.

     В Иркутске мы пробыли два дня, один из которых провели на Байкале, примерно в 65 километрах к востоку от города. Это огромное озеро — 600 километров в длину и 25–80 в ширину — окружено холмами и горами. Поскольку официального разрешения для поездки на Байкал мы не запрашивали, то просто отправились на автовокзал и сели на автобус до озера. Там мы гуляли и купались. Хотя купанием это назвать трудно: вода была всего пять градусов, холоднее, чем в Северном Ледовитом океане. Нырнув, я тут же вынырнул. Назад шли на теплоходе по Ангаре — единственной реке, вытекающей из Байкала. В ее истоке стоит большая скала. По легенде, бог озера бросил ее вслед своей непокорной дочери Ангаре, когда та сбежала, чтобы соединиться с Енисеем. Дома в Иркутске, как и в Омске, по преимуществу деревянные. Две действующие церкви, одну из которых мы посетили.

     Из Иркутска в Пекин мы заказали билеты в “мягкий” вагон, то есть в первый класс. Обратно же, чтобы ощутить разницу, решили возвращаться в обычном вагоне, поскольку слышали, что на таких дальних маршрутах ездит много молодежи — более разговорчивой, чем пассажиры постарше. Однако выяснилось, что есть еще и категория “люкс”, о которой мы не знали, двухместные купе, с умывальником между соседними купе. Два остальных класса — обычные четырехместные спальные купе, отличающиеся между собой лишь жесткостью полок. Туалет и умывальник расположены в конце вагона.

     В купе с нами ехала госпожа Савельева с дочерью лет десяти. Они направлялись из Ленинграда в Дархан (на севере Монголии), где муж Савельевой работал хирургом. Дархан — это город, который для монголов строят восточноевропейцы, в основном русские. От Дархана до Пекина мы с Томом Сорко ехали в купе без попутчиков. Вся поездка Иркутск—Пекин стоила 58 рублей (официальный курс: четыре гульдена за рубль). Возвращаться собираемся через Тяньцзинь, Мукден и Харбин — шесть с половиной дней пути, 135 гульденов. В Китае билеты на поезда вообще почти дармовые.

     По дороге к монгольской границе мимо нашего купе прошла женщина в традиционной одежде из Схевенингена. Услышав голландскую речь, она заглянула к нам. У нее не было визы в Мон­голию, и она слегка паниковала. Она направлялась из Гааги в Гон­конг, где жила ее дочь. В Москве, ожидая пересадки, она узнала, что есть более ранний поезд в Пекин, и села в него. Но этот поезд шел через Монголию, тогда как у нее был билет через Маньчжурию (этим маршрутом мы собирались возвращаться). Как ей поступить? Том сказал: “Сделайте вид, что ничего не понимаете, ни одного языка, кроме схевенингского”. Когда мы подъехали к границе, то увидели, что ее ведут вдоль вагона. “Это не к добру”, — по­ду­мали мы и вышли на улицу, но найти ее не смогли. Незадолго до отправления поезда она вернулась. “Ваш совет сработал”, — сказала она. Мы заглянули в ее паспорт — есть ли там виза или какой-то другой монгольский штамп. Ничего. Женщины как будто не существовало. “Non-person”. Видимо, это был единственный выход.

     В семь утра мы прибыли в Улан-Батор. Советского типа вокзал. Колоритные фигуры на станции: мужчины и женщины в национальной одежде. Я сделал несколько фотографий. Холмистый, похожий на шотландский Лоуленд, пейзаж, с овцами и лошадьми. К югу он становится более ровным и сухим — поезд следует через пустыню Гоби. Много так называемых юрт — круглых палаток диаметром около восьми метров, в которых живут местные жители. В России вдоль железной дороги на разных расстояниях друг от друга стоят путевые будки — при проходе поезда находящийся там работник подает сигнал свернутым желтым флажком: все в порядке, путь свободен. Этот обычай введен и здесь. Рядом с путями стоит монгол в национальном костюме с поднятым флажком — вокруг же, насколько хватает глаз, ни единого признака человеческой жизни, только лошадь. Великолепное зрелище. Кстати, ширина железнодорожной колеи здесь такая же, как в Советском Союзе; лишь в Китае вагоны переводят на более узкую колею. Красноречивый знак советизации Монголии.

     Китай оказался гораздо беднее, чем я ожидал. Глинобитные деревни вдоль железной дороги, никакой сельскохозяйственной техники — лишь крайне примитивные ручные орудия. Первые легковые автомобили мы увидели только в Пекине. Грузовики, правда, попадались, но основной транспорт, как в сельской местности, так и в городах, — повозки, запряженные одним или несколькими мулами. Зато велосипедов не меньше, чем в Голландии. Рикши больше не встречаются. Вместо них появились велосипеды, к которым прикреплены одно- или двухместные тележки, час­то с солнцезащитным навесом. В синих френчах Мао никто не ходит, разве только зимой. Теперь носят самые разные цвета; чаще всего — это белая рубашка и цветные брюки. Женщины тоже ходят в брюках. Изредка, хотя довольно редко, встречаются женщины в юбках по щиколотку. Легковых автомобилей немного, в основном советских или восточноевропейских марок: “Татра”, “Шкода”, несколько “Волг” и “Мерседесов”. Министр иностранных дел ездит на “Мерседесе 600”.

     Китайцы, особенно по сравнению с русскими, производят впечатление чрезвычайно воспитанных людей. Грубые, “некультурные” типы не встречаются. Не видно и пьяных, шатающихся по ули­цам. Разве что неприятно удивляет привычка часто плевать и шум­но отхаркиваться.

     Мы, разумеется, обошли весь город, побывали на Великой Ки­тайской стене, у гробниц династии Мин и в целом чудесно проводим время — в том числе благодаря бассейну, теннисному корту и прочим удобствам в нашем комплексе.

     Одним из самых ярких впечатлений стало посещение райо­на Тяньцяо (в переводе: “Небесный мост”). Там проходит что-то вроде ярмарки, где выступают рассказчики древних китайских историй, монгольские борцы, фехтовальщики и фокусники. Постепенно, как говорят, из-за давления властей это место утрачивает былой размах. По словам нашего сопровождающего Роланда ван дер Берга, рассказчики больше не могут обращаться к древней китайской истории и вынуждены ограничиваться революционными и героическими сюжетами. Мы послушали одного из них. На маленькой сцене в шатре, вмещающем около ста человек, рассказчик повествовал о японской оккупации, сопровождая свой рассказ игрой на струнном инструменте, прижатом к животу, и время от времени акцентируя слова ударами гонга. Хоть я и не понял ни слова, представление оказалось самым увлекательным зрелищем во всем Тяньцяо. Человек, изображавший на сцене различных персонажей, делал это так выразительно, что я не мог оторвать от него глаз. Другие шатры и атмосфера в целом тоже потрясающие.

     Помимо множества храмов, которые мы посетили в Пекине, нам также показали Буддийский институт. После “освобождения” — как в Китае называют приход к власти Мао — буддийские лидеры решили централизовать подготовку духовенства. Там учатся не только будущие священнослужители, но и люди, интересующиеся буддийской культурой и искусством. От последних, однако, чтобы быть принятыми в институт, требуется исповедовать буддизм. Не сказать, однако, что пятнадцать священников в год на население в 700 миллионов очень много…

     Мы побывали на службе в Ламаистском храме. “Служба” состояла в том, что шестнадцать монахов, сидя в два ряда по восемь человек перед огромной статуей Будды, глубокими монотонными басами бормотали молитвы.

     Жизнь дипломатов в Пекине определенно имеет свои плюсы. Голландский жилой комплекс великолепен, однако его, вероятно, конфискуют уже в этом году “в связи с расширением города”. Сотрудникам нидерландской дипмиссии придется переселиться в квартиры, подобные московским.

     Продуктов здесь гораздо больше, чем в Москве: всегда есть раз­но­образные овощи, фрукты, мясо и прочее. Сами китайцы получают рис, муку и некоторые другие товары по карточкам. По сравнению с русскими, китайцы более жизнерадостны и воспитаны, благодаря чему атмосфера в городе заметно приветливее (возможно, не зимой, когда все носят синюю одежду). Главный недостаток в том, что Китай еще более закрыт и непостижим для западного европейца, чем СССР.

     Однажды вечером, пока наши гостеприимные хозяева устраивали официальный прием, нас отправили ужинать к пекинским китайцам, супругам Ли. Госпожа Ли преподает Мике китайский. Мы приехали к ним домой. Старые дома в Пекине обычно одно­этажные — раньше запрещалось строить здания выше императорского дворца. Дом состоит из трех-четырех небольших одно- или двухкомнатных строений, расположенных вокруг внутреннего дворика. Чтобы пройти из гостиной в спальню требуется пересечь этот дворик, что зимой наверняка довольно неудобно. В настоящее время из-за нехватки жилья людям зачастую приходится довольствоваться одним из таких строений. Ли — приятнейшая пара, и мы очень сердечно провели с ними вечер.

     Несколько моментов из нашей беседы:

     1. Враждебность к японцам ушла в прошлое; японских спортс­менов принимают в стране на редкость радушно.

     2. Различие между Северным и Южным Китаем. Руководящие фигуры — Мао, Чжоу, Чэнь — родом с юга, то есть из регионов южнее Янцзы. Север же во всех отношениях беднее.

     3. В Китае очень много детей. Мужчинам не разрешается вступать в брак до 28–30 лет, а женщинам — до 25, широко пропагандируются средства контрацепции, но заметного результата это не дает.

     4. Зарплата среднего китайского рабочего составляет 60 юаней, то есть 90 гульденов в месяц, но и эта цифра, вероятно, завышена.

     5. Женщины в Китае работают значительно меньше, чем в СССР. Судя по всему, есть безработица. За один юань можно приобрести примерно столько же, сколько за рубль в СССР, однако ассортимент товаров, во всяком случае в Пекине, гораздо шире.

     Теперь, когда ты получила общее представление о стране, опишу несколько эпизодов из нашего путешествия. В аэропорту Ир­кут­ска, чтобы добраться до гостиницы, мы взяли такси, заранее организованное для нас “Интуристом”. Девочка лет четырнадцати хотела поехать с нами; водитель сначала отказал, но по нашей просьбе все же пустил ее на переднее сиденье. Мужчину, попытавшегося втиснуться на заднее сиденье, водитель прогнал. Когда девочка весело обратилась к нам, водитель грубо ее оборвал: “Не разговаривай с ними”. Она явно смутилась. Мы ее успокоили: “Говори, ничего страшного”. Это был яркий пример ксенофобии, причем чуть позже мы столкнулись с еще более выразительным примером.

     В гостинице был отдельный, закрытый ресторанный зал для ино­странцев. Мы, разумеется, устроились в обычном зале, предупредив официантку, что предпочитаем русскую атмосферу. По­скольку все столики были заняты, к нам подсел мужчина. Тут же подлетели швейцар с официанткой и велели ему уйти. Мужчина поднял шум: “Я что, собака, что мне нельзя здесь сидеть?”. После долгих уговоров он все же пересел за другой столик. Однако там уже оказался другой посетитель, который лишь ненадолго отлучился, так что после его возвращения мужчине снова пришлось подняться. Он так и не смог найти места, и мы жестом пригласили его к нам. Он снова сел за наш столик. Мы завели разговор на общие темы и о том, что столики предназначены для всех без исключения. Но его не обслуживали: официантка попросту его игнорировала. Нам она сказала, что ему не положено сидеть за нашим столом. Вскоре вновь появился швейцар на пару с главной официанткой. Мужчину попросили покинуть ресторан, грозясь вызвать полицию. Ему пришлось удалиться, при этом он не прекращал жаловаться, что с ним обращаются как с собакой. Мы больше не вмешивались в происходящее; по сути, нам с самого начала следовало держаться в стороне, поскольку мы лишь подливали масла в огонь.

Пекин—Москва, 13 августа 1965 года

Вот уже два дня едем в поезде, так что пишу путевые заметки в буквальном смысле слова. Мы на юго-востоке от Читы. Пейзаж потрясающе красивый: высокие холмы, покрытые травой и лесом. Почти безлюдно. Сегодня утром пересекли советско-китайскую границу. В пять часов нас разбудили: через двадцать минут ожидалось прибытие в китайский погранпункт, где нам предсто­яло провести два часа без возможности пользоваться туалетом (их на время стоянки закрывают). По прибытии в советскую Маньчжурию по вагону прошествовала китайская делегация. Впереди девушка в белоснежном брючном костюме. Ее сопровождал мужчина в таком же костюме. За ними следовало еще три человека — один в форме цвета хаки и двое военных в зеленой китайской форме без знаков различия: звания в китайской армии были отменены несколько месяцев назад, сохранились только должности. Как на пред­приятии: подчиненные прекрасно знают, кто “старший” (скажем, командир взвода), хотя по одежде этого не видно. У нас все прошло гладко.

     Проверка в соседнем купе затянулась. В нем ехала женщина — гражданка СССР, 34 года назад она вышла замуж за китайца, работавшего тогда в посольстве в Москве. Хотя в его паспорте было записано “не женат”, когда супруги приехали в Китай, выяснилось, что у него там еще две жены. Как говорят, в те времена многоженство в Китае было обычным делом. Высокопоставленные государственные чиновники имели по пятнадцать жен. Иногда эти жены жили вместе, а иногда, как в случае нашей соседки, в отдельных домах. Поначалу она терпела, но спустя некоторое время подала на развод и получила его. У нее трое взрослых детей, она жила в Тяньцзине и теперь наконец добилась разрешения вернуться на родину, навсегда. Но детей она должна была оставить в КНР и страшно за них переживала. Они просили китайские власти разрешить им сопровождать мать в СССР. Их могли посадить, и, возможно, теперь они даже никогда не получат ее писем. С ее слов, среди всех иностранцев именно к советским гражданам в Китае относятся хуже всего.

     Любопытно, что в Китае наш международный поезд всегда ос­та­навливался у отдельной платформы, закрытой для простых пассажиров. За проволочным ограждением толпы людей глазели на “поезд для избранных”.

     Прошел еще один день. Сейчас мы где-то к востоку от Иркутска. Поезд опаздывает примерно на час. Дни проходят чудесно. Ло­жимся рано, часов в десять, и просыпаемся около половины восьмого. Завтрак готовим сами — из консервов и сухарей, а чай нам приносят из общего самовара в вагоне. Нам советовали захватить еду с собой, предупредив, что кормят в поезде отвратительно. На советском участке пути так оно и было. А вот в Китае кормили превосходно, и мы дважды в день ходили в вагон-ресторан. В Монголии давали жирную, но приправленную вкусными спе­ция­ми баранину.

     После завтрака мы обычно играем в шахматы — чтобы не заплесневели мозги. Не раз пытались пригласить соседей. Один пожилой мужчина заявил, что не умеет играть — это звучало совершенно неправдоподобно: скорее всего, он просто боялся общаться с иностранцами. Лишь однажды нам удалось уговорить одного молодого человека сыграть с нами партейку. По большому счету, с остальными пассажирами мы почти не контактируем. Они сдержанны — в советской терминологии это называется “тактичностью”, мы тоже не навязываемся. Обедаем в вагоне-ресторане, потом снова спим, много читаем, а вечером готовим себе холодный ужин. В общем, отдыхаем.

     Хотя поезд на советской территории забит до отказа, мы по-прежнему занимаем четырехместное купе вдвоем. Проводник нас “изолировал” — отчасти из стремления угодить иностранцам (знаменитое русское гостеприимство), но главным образом следуя инструкции держать иностранцев подальше от советских граждан. Так что нам очень комфортно. В соседнем купе едет еще один иностранец — северный вьетнамец, студент второго курса московского технического института, он ездил домой на каникулы. Сегодня утром Том заговорил с ним о ситуации во Вьетнаме. Но ничего, кроме пересказа официальной позиции северо-вьетнамских властей из этого разговора не вышло.

     Одно из самых ярких впечатлений от нашего путешествия — прогулка на теплоходе из Листвянки по живописной, обрамленной лесистыми холмами Ангаре до Иркутска. На теплоходе мы два с половиной часа болтали со студентами Иркутского института иностранных языков, возвращающихся из летнего лагеря. Ко мне подошла девушка монгольской внешности (отец украинец, мать бурятка), лет восемнадцати. Она отлично говорила по-французски.

     Обучение в институте длится пять лет. Студенты выбирают один основной и один дополнительный иностранный язык; изу­чение второго языка начинается с третьего курса. Можно выбрать английский, немецкий, французский или испанский. По сло­вам студентов, преподавание оставляет желать лучшего. Из Мос­квы присылают магнитофонные записи (во всяком случае, для французского языка) такого низкого качества, что отдельные фрагменты невозможно разобрать. Тем не менее благодаря языковому чутью и общению с иностранными туристами они смогли неплохо освоить язык — судя по уровню Клэр, девушки, с которой я в основном разговаривал. Ничего особенно важного мы не обсуждали, но атмосфера была исключительно дружелюбной и непринужденной, что для иностранца в СССР — большая редкость. Кстати, в иркутском “Интуристе” нам дали понять (впрочем, без особого давления), что иностранцам положено путешествовать по стране в сопровождении гида. Эту рекомендацию мы, разумеется, проигнорировали.

15 августа 1965 года

Только что проехали Красноярск — город с населением около 550 тысяч человек, если верить нашему соседу по вагону. Никогда еще не видел места, столь отравленного фабричным дымом. В неподвижном воздухе над окруженным холмами городом висел густой смог, проникавший даже в поезд. Само расположение — на Енисее — радует глаз, но жизнь в постоянном дыму представляется мне невыносимой. Разговоры о том, что со станции нельзя выйти, поскольку город закрыт даже для советских граждан, не подтвердились. Во время стоянки мы абсолютно беспрепятственно прогулялись по улицам.

     В Красноярске в поезд сел молодой хирург, недавно окончивший институт. Он рассказал, что медицинское образование длится шесть лет. Если студент успешно сдает экзамены, его допускают к поступлению в ординатуру, где в течение двух лет он проходит специализацию. Этот этап обучения он только что прошел. Летом сдавал экзамены в аспирантуру. Результаты будут известны лишь 1 сентября. В числе экзаменационных предметов были иностранный язык (в его случае — английский): устный перевод медицинской статьи и газетного материала из “Moscow Times” объемом около тысячи слов; философия, то есть марксизм-ленинизм, и, разумеется, медицина. Если его не примут в аспирантуру, то последующие три года он будет работать по распределению — государство вправе направить его хирургом туда, куда сочтет нужным. Правда, ему уже обещали место в Красноярске. Такая отработка обязательна для всех выпускников и считается своего рода “платой” за бесплатное образование. Он также рассказал, что среди студентов распространены ранние браки. Сам он на четвертом курсе женился на однокурснице, которая к тому времени уже начала работать. Главная проблема для молодых супругов — жилье. Холостые студенты живут в общежитиях, по двое-трое в комнате. После свадьбы приходится искать отдельную комнату в городе, но снять ее можно лишь в частных квартирах, за 25–30 рублей в месяц. Наш попутчик жил у родителей. В Москве, насколько мне известно, ситуация несколько иная: студенты ютятся в крошечных комнатах размером 1,75 на 4 метра университетского общежития; после свадьбы супруге разрешается переехать в ту же комнату.

     Тем временем мы приблизились к Москве. Шесть суток и восемь часов пути позади. На улице — дождливо и холодно, градусов пятнадцать. С нашим соседом-хирургом мы вели долгие беседы: он часто заходил к нам в купе, где мы до конца поездки так и оставались вдвоем. Вчера проезжали по Уралу — Свердловск, Пермь. Эти так называемые горы совсем не впечатляют: Южный Лимбург на их фоне кажется чуть ли не высокогорьем. Цепь вытянутых, пологих холмов, как в центральной Англии. И только севернее, говорят, встречаются вершины до 1200 метров.

     Мы также перекинулись парой слов с нашим проводником. Он поведал нам, что “несколько лет отдыхал в Сибири” (я почти уверен, что это была ссылка) и что водки там было не достать, по­это­му пили спирт. “Потрясающе, — восклицал он. — Спирт будто вспыхивает огнем в желудке, после чего жар расходится по всему телу, вплоть до кончиков пальцев. Удивительное ощущение”.

     Это было великолепное путешествие.

Москва, 26 августа 1965 года

На этой неделе было не до писем. Сама понимаешь: днем работа, вечером — с ребятами. Сейчас они во Владимире и Суздале, но скоро возвращаются. Было очень весело. Том Сорко — на год старше меня, тоже учился в Лейдене, сейчас работает адвокатом в Амстердаме; Херман Фебер, Тео Теста и Арнолд ван Иттерсум — сту­дент-физик седьмого курса Делфтского университета, его ро­ди­тели живут в Хейно. Том уезжает завтра, в пятницу, остальные — в воскресенье вечером. В четверг, 2 сентября, прилетает Мар­тен Бейлевелд. Он уже списался с советскими биологами, в част­ности с профессором Шапошниковым, который пообещал устроить ему встречу с орнитологами и организовать экскурсии в заповедники.

     С моими гостями мы чудесно провели время. Сходили в турецкую баню, где Хермана “мыл” русский, решивший, что мы это делаем недостаточно тщательно. Он до полного изнеможения тер Хер­мана мочалкой и обливал ведрами холодной воды, в то время как другой советский гражданин в парилке, не жалея сил, хлестал Тео березовыми вениками — у того даже следы на теле остались. Все это было очень здорово — по-русски.

     В квартире, разумеется, чудовищный беспорядок. Тем более что домработницы у меня сейчас нет. Светлане предстоит операция на печени. В день моего отъезда в Китай она объявила, что берет трехмесячный отпуск (хотя еще не знала, когда точно ляжет в больницу). Она вообще хотела уволиться, но я сказал, что буду ждать ее после операции. Во всяком случае, сейчас у меня нет помощницы — временную прислугу, как выяснилось, найти непросто. А Светлана (к слову, вовсе не за мой счет) решила отдохнуть на Черном море.

     30 августа: Том и Херман уехали, но Тео и Арнолду здесь все так понравилось, что по дороге на вокзал они решили остаться до среды, 1 сентября. Мартен приезжает 2-го, а Лукас ван Спенглер — 5-го, на пять дней.

     В прошлое воскресенье в писательском поселке Переделкино мы стали свидетелями настоящего церковного венчания. Как ты, наверное, знаешь, в СССР крайне редко венчаются в церкви. Жених был в черном костюме, невеста — в белом коротком платье, с фатой, на головах — большие венцы. В окружении молодежи они стояли перед священником. Мы пришли под конец службы, после чего новобрачные — невеста вся в слезах — вышли на улицу. Родители и большинство друзей на таких церемониях обычно не присутствуют: они ждут молодых дома за ломящимся от еды столом. Во всяком случае именно так было на свадьбе Светланы. В московском Дворце бракосочетаний, где мы оказались с Херманом и Арнолдом в субботу, было то же самое: на выходе пару сопровождали лишь 6–8 молодых людей.

     У нас главные жизненные события — крестины, свадьба, похороны — часто выглядят довольно искусственно, особенно похороны, где человеческие чувства подавляются чопорностью. Здесь же и свадьбы, и похороны подчеркнуто обыденны, что порой про­изводит тягостное впечатление: гроб везут на грузовике, а у могилы под громкий плач провожающих заколачивают крышку гвоздями.

     Казалось, что пара покинула церковь в некотором замешательстве: “ну и что теперь?”. В сопровождении горстки друзей они, явно под впечатлением, неторопливо и почти не разговаривая, то вместе, то порознь шли к стоявшему неподалеку “Москвичу” — растерянные, словно провалившие экзамен студенты.

Москва, 14 сентября 1965 года

В субботу днем мы с Минон Схейле и ее сестрой, госпожой Стем­пелл, отправились в “Узкое”, бывшую усадьбу Трубецких. В советском литературном журнале я прочел, что Пастернак очень любил это место. Я, правда, понятия не имел, где оно находится, знал лишь, что теперь там санаторий Академии наук. На обеде, который Йонгеянс устраивал в честь депутата парламента Беркхаувера, я сидел рядом с Жуковым, юристом Института государства и права. Он посоветовал добираться до “Узкого” на метро — до станции “Новые Черемушки”, а затем автобусом № 49 до конечной. Мы так и сделали. Усадьба находится примерно в десяти километрах к юго-западу от Москвы. Необычайно живописное место, чем-то напоминающее Южный Лимбург. Желтый деревянный дом с оштукатуренным фасадом и колоннами перед входом содержится в отличном состоянии. Директор разрешил нам прогуляться по огромному парку.

     Обед в честь Беркхаувера прошел хорошо. На нем присутствовали Емельянов — заместитель председателя (ранее председатель) Государственного комитета по использованию атомной энергии, бывший постоянный представитель СССР в Международном агентстве по атомной энергии в Вене, — живой и открытый для международного общения профессор, а также Кузнецов, сотрудник МИДа, свободно говорящий по-голландски и долгое время работавший в советском посольстве в Нидерландах.

     В воскресенье мы с Мартеном съездили в Архангельское, а потом посетили химическую выставку, на которой широко представлены Нидерланды.

     Сегодня вечером побывали на первом в этом сезоне спектак­ле “Бо­рис Годунов”. По сравнению с прошлогодней постановкой в оперу добавили еще один акт. После сцены у храма Василия Бла­женного и перед польским празднеством следует откровенно анти­католический эпизод, в котором иезуит убеждает Марину Мни­шек выйти за Лжедмитрия ради обращения России в католичество. Марина не любит Самозванца, но ее прельщает возможность править всей Россией; давление со стороны католической церкви и иезуитов окончательно склоняет ее к этому браку. Как тебе извест­но, существует несколько версий “Бориса Годунова”, и я рад, что увидел теперь и эту. Впрочем, мне кажется, что польская тема в оперу не вписывается. Теперь с антрактами спектакль длится четыре часа. Но в целом это, разумеется, великое произведение.

Москва, 21 сентября 1965 года

У Стар Бюсманнов сейчас гостит их дочь, госпожа Сапари с мужем. Впятером мы собираемся на выходные в Ленинград. Я останусь с ними всего на день, а потом, пользуясь случаем, отправлюсь поез­дом в Таллин, где пробуду 14 часов, чтобы следующим ночным поездом вернуться в Ленинград. Господину Сапари 55 лет, но выглядит он моложе — с залысинами и лицом преподавателя классической гимназии, спортивного телосложения. Участвовал в Олимпийских играх, в соревнованиях по стендовой стрельбе. В общении производит впечатление вдумчивого сельского аристократа. Он заговорил со мной по-венгерски, но я сел в лужу, после чего он, по доброй австро-венгерской привычке, сразу перешел на “ты”. Симпатичный че­ловек, но я все же предпочитаю чету Траутмансдорф. На ужине, который устраивал Стар Бюсманн, также присутствовал австрийский граф Маренци из американской фирмы в Цюрихе.

     По окончании ужина немецкого посла Хорста Грёппера внезапно вызвали к телефону. После разговора он, явно взволнованный, сразу уехал. Оказалось, что в немецкой прессе разразился скандал: газета “Frankfurter Rundschau” опубликовала статью, где утвер­ж­да­лось, что Грёппера вскоре отзовут из СССР, поскольку он в нарушение советских экспортных правил якобы вывез в Германию иконы. Скверное обвинение. Мне кажется маловероятным, что по­сол, которому здесь, учитывая напряженные отношения между стра­нами, и так непросто, сам мог дать повод для кампании против себя в прессе [5].

     Слева от меня за ужином сидела госпожа Сапари, справа — уруг­вайский посол Сампоньяро, в прошлом посол в Нидерландах. Я попросил его рассказать, как он вручал верительные грамоты в королевском дворце Сустдейк. Его автомобиль из Гааги сопровождал эскорт мотоциклистов военной жандармерии вместе с шефом протокола. В Сустдейке ему сначала предложили херес, на приеме у Королевы — кофе. Перед его отъездом из Нидерландов Королева дала в его честь ужин и вручила сверток со словами: “Это для вас”. Внутри оказался большой крест ордена Оранье-Нассау. Впрочем, человек он, надо признать, весьма недалекий. На днях он позвонил Форду, канадскому послу, которого в дипломатической среде считают одним из лучших специалистов по России, и сказал: “Я сейчас составляю шифрованную телеграмму своему правительству и хотел бы уточнить, правильно ли я написал…” Форд попытался объяснить, что шифрованную телеграмму нельзя зачитывать по телефону, но ему едва удалось вставить слово. “И такого человека я пригласил на ужин, — вздохнул Стар Бюсманн. — Да, дипломаты нынче не те, что раньше”.

     К слову, Стар Бюсманна вскоре сменит Г. Бейлартс ван Блокланд, до недавнего времени посол в Индии. Я его не знаю. Но мне любопытно, как новый посол возьмется за дело и какой будет при нем атмосфера в посольстве.

     Мартен сегодня уехал. Он отлично провел здесь время. Побывал в заповеднике в 100 километрах к югу от Москвы, где водятся зуб­ры и бобры, встречался с ведущими биологами и специалистами по охране природы СССР. Столь насыщенную программу пребывания подготовил для него Государственный институт полевых биологических исследований природы, в котором он работает.

     В воскресенье мы с Мартеном поехали в Завидово — на машине Йонгеянса. Мою на прошлой неделе разбила Минон. Ты знаешь, я обычно никому не даю свою машину, но Схейле сейчас безлошадный, а у Минон репутация хорошего водителя. И все же она умудрилась врезаться в стоявший на обочине автомобиль, причем в салоне с ней сидела ее сестра. Капот и крылья помяты. Минон в полном отчаянии. Накануне происшествия в присутствии Йонгеянса я еще пошутил: “Я дам тебе машину, но, если ты ее разобьешь, то Йонгеянс отдаст мне свою”. Геррит Ян, смеясь, согласился. Нико Схейле выписал запчасти, их доставят самолетом.

     Завтра приходит новая домработница: Зинаида Васильевна Ры­жова, или просто Зина. 25 лет, некрасивая, замужем, ребенку год. Выглядит не очень веселой, даже слегка озлобленной. Месяц испытательного срока. Хорошо готовит. Работала в итальянском посольстве.

Москва, 28 сентября 1965 года

В пятницу вечером вылетел со Стар Бюсманном в Ленинград. Госпожа С. Б. и дочь Сапари отправились днем на машине. Ласло Са­пари вернулся в Доберсберг.

     В субботу утром осмотрели здание бывшего французского посольства на набережной Невы. Теперь там какой-то институт. Здание довольно невзрачное. Нас пустили внутрь, но и там мы не обнаружили ничего примечательного. Затем поехали в Гатчину. Дворец сохранился, но находится в плачевном состоянии — в нем размещена фабрика. Мы прогулялись вокруг. На парадном дворе все еще стоит памятник Павлу I. Парк за дворцом очень красивый, холмистый, с чудесными прудами.

     Из Гатчины мы хотели срезать путь до Пушкино (бывшее Цар­ское Село), но вскоре нас обогнало такси, в котором сидел гаиш­ник. Он вышел чуть поодаль, остановил нас и сказал, что в Царское Село следует ехать другой дорогой. После посещения Пушкина мы отправились в Петергоф. В прошлый раз мы думали, что нашли так называемый Коттедж, который ты тоже хотела посмотреть. Стар Бюсманн попросил меня выяснить у местных женщин по­дробности. Я обратился к одной из них; она сказала, что коттедж — это “Фермерский дворец”. Да, цари здесь действительно жили, но больше она ничего не знала. После революции дворец стал музеем, какое-то время в нем жил Киров, а после войны туда поселили работников часового завода. Они и сейчас там живут. Однако дворец вновь собираются превратить в музей. Здание сильно обветшало. Я заметил каркас лифтовой шахты.

     После этого мы двинулись дальше на восток, разыскивая императорский павильон. По дороге наткнулись на домик с прекрасным видом на море. Сгорбленная старушка рассказала нам, что это и есть Коттедж, построенный Николаем I для жены Александры. Наконец-то нашли. После революции здесь размещался музей, а в годы войны — комендатура немецких войск. Со временем здание пришло в упадок, но теперь его подкрасили, чтобы вновь открыть как музей, тем более что бо´льшая часть мебели сохранилась. После недолгих переговоров старушка пошла за ключом, чтобы показать нам Коттедж изнутри. Третий, верхний этаж оказался почти полностью отреставрированным. Здесь расположены причудливые мансардные комнаты со скошенными потолками — острые углы крыши буквально врезаются в пространство. Стены украшены росписями в технике trompe-l'œil [6], повторяющимися в оформлении других помещений дома. Так называемый морской кабинет на верхнем этаже еще не отремонтирован. Кухни в доме нет: еду приносили из соседнего здания. У наружной стены стоит скульптура Мадонны. Императорский павильон, вероятно, не сохранился, хотя еще три года назад там стояли вагоны царского поезда. Во время войны они так сильно пострадали, что их решили убрать.

     Мы чудесно провели время.

     В 23:10 с Варшавского вокзала я отправился в Таллин. Поезд был переполнен, но я сидел один в четырехместном купе. Стоило мне прилечь, как зашла проводница — проверить билет. Проходивший по коридору мужчина возмутился, что в его купе спят четверо, а в моем почти пусто. “Это бронь”, — огрызнулась проводница. Уходя, она заперла дверь моего купе снаружи (изнут­ри я мог ее открыть), чтобы никто не вздумал ко мне подселиться.

     В Таллин я прибыл в 6:45 утра. Только-только начинало светать, над городом висел густой туман. Я отправился прямиком в привокзальное кофе, надеясь позавтракать. Внутри было почти пусто — лишь двое мужчин, говоривших по-русски, сидели у барной стойки. К моему удивлению, заказ они сделали по-эстонски. Раньше нигде в СССР я не слышал, чтобы русские разговаривали с местным населением на их языке. Потом стало понятно почему в Эстонии это не так.

     После завтрака в моем распоряжении было целое воскресенье: обратный поезд отходил лишь в 0:15. Таллин оказался очаровательным городишкой. Старый центр расположен на крутом холме и окружен крепостной стеной. Булыжные мостовые, узкие переулки — настоящий ганзейский город, каких полно в Германии. Массивные лютеранские церкви создают атмосферу, напоминающую окрестности вокруг готической церкви Хогландсе Керк в Лейдене. Однако этот ганзейский колорит немного нарушает громадный русский православный собор с луковичными куполами и всем положенным излишеством, построенный около 1900 года на главной площади в эпоху русификации. Собор действующий, и само по себе даже забавно, что стоит он прямо напротив здания Совета министров Советской Эстонии.

     В городе действуют четыре или пять лютеранских церквей (на 380 тысяч жителей) и две православные. Сначала я посетил утреннюю службу в небольшой лютеранской церкви. У входа было написано, что проповедовать будет X, stud. theol. (студент богословия). Я спросил у пожилой женщины, где он учится. Самостоятельно, ответила она, экзамены у него принимают старые проповедники, а порой и какой-нибудь заезжий иностранный священнослужитель. Богословской школы или чего-либо подобного в городе нет. Потом я зашел в большую лютеранскую Церковь Святого Олафа. Она была забита до отказа — в основном женщинами, хотя мужчин и молодежи тоже хватало. Служба посвящалась празднику благодарения за урожай. Эстонского я, разумеется, не понимал, но заметил на скамьях наушники — некоторые прихожане ими пользовались. Я решил, что, возможно, через них транслируется перевод на русский, и протиснулся к задним рядам, чтобы спросить, можно ли послушать. Однако наушники оказались усилителем звука для слабослышащих.

     Я с сожалением отложил наушники, но тут ко мне подошла девушка и по-русски сказала, что может организовать перевод. Я ответил, что в этом нет необходимости, но она настояла и подвела меня к молодому человеку в глубине церкви. Он согласился переводить, только не хотел делать это прямо там. Он сказал: “Видите того мужчину у колонны? Он здесь, чтобы за нами следить. Давайте отойдем в сторонку”. Я ответил, что в таких обстоятельствах перевод мне вообще не нужен и что я просто как иностранец заинтересовался происходящим. “А, так вы иностранец? Тогда я могу переводить и здесь, скажу, что делаю это по вашей просьбе”. И он начал. Через какое-то время мне наскучил его шепот, и я сказал: “Достаточно, я уже уловил суть”. Но он ответил, что наблюдатель нас все равно уже заметил, что в конституции Эсто­нии гарантирована свобода вероисповедания и что он, “несмотря на ненависть этих людей”, все равно продолжит. К счастью, проповедь вскоре закончилась. Переводчик попросил меня выйти из церкви на пять минут раньше него, чтобы не привлекать внимания, — мы могли бы поговорить на улице. Я сказал, что ждать его не буду, поблагодарил за перевод и пожал ему руку. Однако так просто отделаться от него не удалось. Он сказал, что тогда сам выйдет раньше, и тут же исчез. Я покинул церковь спус­тя минут пять через другой выход. Переводчик меня там уже поджидал. Я не стал продолжать с ним общение и ушел — к его большому разочарованию.

     Весь день я не переставал замечать враждебное отношение к русским — в других республиках СССР мне ни с чем подобным сталкиваться не доводилось. Вспомнились рассказы о немецкой оккупации у нас. Днем заскочил перекусить в ресторан. Ко мне подошла официантка, но стоило мне заговорить по-русски, как она демонстративно повернулась ко мне спиной и обратилась к группе эстонцев за соседним столиком. Приняв у них заказ, она вернулась ко мне и спросила: “Вы хотели что-то заказать?”

     Пасонен, директор Финских авиалиний в Москве, описывал еще более яркий эпизод. В ресторане одновременно с ним за соседним столиком разместился советский военнослужащий со своей спутницей. Пасонен объяснялся на смеси финского и эстонского. Официантка демонстративно игнорировала русского гостя, пока тот не заговорил по-английски. Лишь тогда она подошла к нему и сказала: “Почему вы говорите по-английски и не признаетесь, что вы русский?”

     Днем у моря разговорился с одной элегантной дамой, которая сидела на скамейке и любовалась видом. Она сказала среди прочего, что все остальные республики СССР вовсе не испытывают недовольства нынешней властью: в конце концов, они только выиграли от присоединения. А эстонцы все потеряли. Она сказала, что в Эстонии так много русских иммигрантов, что на одного эстонца приходится двадцать русских. Такие цифры кажутся мне преувеличением, но в Таллине во всяком случае русские действительно преобладают. По ее словам, русские пользуются преимуществом при получении жилья и прочих льгот. Многие приезжают из Сибири на отдых, а потом, очарованные Прибалтикой, остаются. После советской оккупации 1940 года около 65 тысяч эстонцев, принадлежавших к интеллектуальной элите, были депортированы. После войны часть выживших вернулась, но многие погибли. К настоящему времени эстонцев осталось чуть более миллиона.

     С легкой иронией я заметил, что эстонский народ тоже порой порождает “славных сыновей”, и назвал первого секретаря ЦК Ком­партии Эстонии Кэбина, недавно награжденного орденом Ленина. “Он вовсе не эстонец”, — парировала она. По ее словам, вся нынешняя правящая элита представлена так называемыми эстонцами, чьи предки когда-то эмигрировали в Россию, затем вернулись вместе с русскими и теперь занимают руководящие посты. Эти “естонцы” говорят по-эстонски с ужасным русским акцентом. “Я не выношу Кэбина, этот его акцент — сразу выключаю радио”. Моя собеседница изъяснялась на ломаном русском и поч­ти не знала немецкого — по ее словам, она его забыла. Еще меня поразило, что молодые люди, у которых я спрашивал дорогу, извиняясь, отвечали, что плохо владеют русским или не владеют им вовсе. Среди образованной на вид молодежи в других республиках я ни с чем подобным не сталкивался.

Москва, 28 сентября 1965 года, В. Х. де Бофорту

Интересно, разрешат ли тебе приехать. Если да, то с тех пор, как пять лет назад к резервному лейтенанту Хансу Мейсману приставили сотрудника BVD [7] из-за того, что он отправился в Стамбул через Болгарию, многое изменилось. Подобные передвижения офицеров запаса тогда не приветствовались.

     Лично я считаю, что приехать можно, но следует соблюдать осто­рожность. Если станет известно, что ты связан с военной разведкой, за тобой будут наблюдать пристальнее, чем за остальными, пусть даже сам ты этого не заметишь. И при малейшем подозрении в шпионаже нанесут превентивный удар. Я бы поостерегся фотографировать и общаться с русскими. Не бери никаких книг, записей или материалов, которые могут здесь не понравиться. Думаю, тебя скорее будут подозревать в шпионаже, нежели предпринимать попытки использовать в собственных интересах. Но я не специалист — другие, наверное, лучше могут оценить ситуацию. Ты, возможно, знаешь, что американские слушатели курса русского языка для военных в Германии приезжают в СССР практиковать язык. Правда, вроде бы только группами [8].

Москва, 5 октября 1965 года

Текст радиопередачи, который ты мне прислала, в частности рассказ о баптистах в Москве, чрезвычайно интересен. Я и не подозревал, что их здесь целых пять тысяч.

     На днях провел чудесный вечер. Меня пригласили на ужин к Эд­мунду Стивенсу, американскому корреспонденту нескольких изданий, в том числе “Volkskrant” и “Vrije Volk”, и его русской супруге. Он уже много лет живет в СССР. У них большой деревянный дом в Москве, неподалеку от Павелецкого вокзала, — всего одна остановка метро от меня. К сожалению, правда, через неделю-другую дом снесут, чтобы освободить место под современную застройку. Этот дом у них с 1938 года. Внутри — красота: круглые бревна, уют, несколько изумительных икон и огромная коллекция советской абстрактной живописи в духе той, что я видел у Богословского. Сам Богословский тоже присутствовал и расспрашивал о тебе. Этот “господин Я-Я-Я”, как называет его Стар Бюсманн, был в своем репертуаре. Он рассказывал, что его мать происходила из княжеского рода Голицыных и что много сотен лет назад его собственный дворянский род именовался Богуслав, со временем преобразовавшись в Богословских. На нем был красный галстук-бабочка и большое кольцо на пальце — два предмета, которые советские мужчины обычно не носят. Среди гостей были выдающиеся представители советской интеллигенции. К моему искреннему удивлению, меня поочередно познакомили с Булатом Окуджавой, режиссером Любимовым, художником Васильевым и Андреем Волконским.

     Окуджава — очень известный в стране поэт. Он исполняет свои стихи под гитару и поднимает в них темы, считающиеся здесь табу. Книг или пластинок с его сочинениями не издается, однако песни поются по всему Советскому Союзу. Какие-то произведения все же просочились на Запад, и в Лондоне вышла грампластинка. Я бы очень хотел ее иметь [9]. Как-то раз Окуджава оказался в новостях в связи с арестом югослава Михайлова, задержанного на родине за антисоветские публикации и записавшего на пленку песни Окуджавы. “Да, — сказал мне Окуджава, — я встречался с Михайловым, но эти песни он записал без моего участия”. (Насколько я помню, это происходило в студенческом общежитии одного из университетов.) Михайлов, добавил Окуджава, старался не привлекать к себе внимания.

     Отец Окуджавы — грузин, мать — армянка. О грузинской церк­ви он ничего не знал и не проявлял к ней интереса. 13-го собирался читать свои стихи в зале Чайковского, правда без гитарного сопровождения. На следующий день я купил билет. На ужине он держался особняком и задавал разумные вопросы об абстрактной живописи, которую нам показывали под руководством Васильева. К концу ужина, проходившего за несколькими столиками, стали выкрикивать: “Окуджава, спой!” — однако выяснилось, что бард, не попрощавшись с хозяйкой, уехал. По-видимому, он заметил гитару, заранее поставленную в углу.

     Любимов — режиссер Театра на Таганке, по советским меркам очень современного и необычайно популярного. Любимов нашел особую театральную форму, в его спектаклях исполняются песни под гитару и используются новые сценические приемы. “Десять дней, которые потрясли мир” — пожалуй, лучшее, что я у него видел.

     Васильев — художник, чьими абстрактными полотнами под псевдонимом “MON” увешаны стены квартиры Богословского. Васильев похож на актера и писателя Устинова: полный, с бородкой; он также занимается скульптурой и создает конструкции из проволоки и глины.

     Андрей Волконский, примерно моего возраста или чуть моложе, происходит из известного княжеского рода. После революции его родители эмигрировали в Швейцарию, затем во Францию, но после войны, истосковавшись по родине, верну­лись в СССР. Вол­кон­ский — сейчас единственный в Советском Союзе и довольно из­вест­ный клавесинист, играет на привезенном из Восточной Гер­мании инструменте, не без иронии заметил он. В оч­ках, блондин с вьющимися волосами, он выглядит как angry intellectual.

     Перед ужином мы осмотрели коллекцию абстрактного искусства, в основном работы последних лет Ситникова, Зверева и Пла­вин­ского. После ужина, в отсутствие Окуджавы, Галина — подруга Андрея — пела под гитару изумительные русские романсы. Бо­го­слов­ский после долгих уговоров сел за рояль и исполнил песню собственного сочинения. Волконский сказал, что не играет, когда выпьет, и его не удалось уговорить. Лучше всех играла Галина, я еще долго потом разговаривал с ней и Андреем. Мы ушли последними. Галина окончила консерваторию по классу скрипки, несколько лет играла в камерном оркестре, но потом бросила — слишком мало платили. “Сколько бы ты хотела зарабатывать?” — спросил Андрей. “Рублей сто”. Ничтожная сумма, разумеется. Моя домработница Зина, которая, кстати, гораздо лучше Светланы, получает сто десять (Светлана получала сто двадцать). Галина должна была позвонить мне в пятницу (мы собирались пойти в молодежное кафе), но я уже сейчас знаю, что меня, к сожалению, не будет дома.

Москва, 18 октября 1965 года

Новый посол Бейлартс, по слухам, человек разумный: он не вступает в конфликт с теми, кто ему не по душе, просто их игнорирует. Супруга его, как говорят, та еще мегера. Слухи, конечно, забавные, но всерьез воспринимать их не стоит. Прибытие четы ожидается в середине ноября.

     Ни в какую больницу Светлана не ложилась. Проведя два бес­печ­ных месяца на Черном море, она вернулась и сейчас ищет работу при каком-нибудь посольстве. В мое отсутствие она заходила к Зине, чтобы вернуть кое-какие вещи. Зина во всех отношениях лучше Светланы. Представь себе: в прошлый вторник она приготовила ужин, состоявший из бульона с грибами, целого осетра в сметанном соусе, бифштексов из вырезки с ананасом, обильного гарнира и испеченного ею торта на десерт. Изумительно вкусно, вот только жарить бифштексы здесь не умеют — они получаются недостаточно сочными. Зина экономна и умеет из пустяка — из обычной рыбы, например — приготовить изысканное суфле. Вдобавок, она уравновешенная и надежная — не в пример легкомысленно-кокетливой Светлане.

     Итак, я устраивал ужин. Госпожа Потховен и Ян Мулок Хаувер не смогли прийти, поэтому я пригласил супругов Схейле, чему был несказанно рад. В итоге присутствовали: супруги Стар Бюс­ман­ны, супруги Ван де Хейвелы (корреспондент газеты “Het Parool” с женой), Виссе (представитель KLM), Потховен (корреспондент газеты “De Waarheid”), секретарша Тоос Вейн и супруги Схейле. Ужин прошел на ура. Оживленная атмосфера за столом, ни минуты тишины — напротив, благодаря пестрому составу компании вечер получился чрезвычайно насыщенным. Прежде всего мне хотелось наконец-то позвать к себе Стар Бюсманнов. Я предварительно обсудил с послом список гостей. Особенно его заинтересовал корреспондент газеты “De Waarheid”. Он и правда превосходный собеседник. Благодаря своему коммунистическому прошлому он вхож во все русские круги и прекрасно говорит по-русски, хотя временами ему приходится нелегко, когда Компартия Нидерландов в очередной раз занимает антимосковскую позицию.

     Ян Мулок Хаувер, который должен был остановиться у меня, как выяснилось позже, находился в Женеве и поэтому не получил моего письма с приглашением на ужин. Он приедет в следующий четверг.

     С Виссе и сенегальцем Одибером я возобновил занятия боксом. У нас теперь очень хороший тренер: Всеволод Сергеевич Оз­ми­дов — в 1930-е годы чемпион Всесоюзной Спартакиады, чемпион Москвы, мастер спорта. Мы тренируемся в боксерском зале стадиона им. Ленина и уже после часа занятий возвращаемся домой с мышечной болью.

     В прошлую среду я отправился на поэтический вечер — в том числе чтобы послушать Окуджаву. Однако на афише при входе поверх его имени наклеили другое. То же произошло еще с двумя известными поэтами — Солоухиным и Коржавиным. Публика возмущалась, ведь подавляющее большинство пришло именно ради них, прежде всего ради Окуджавы. Со всех сторон раздавалось: “какое хамство, какое безобразие”, “ну конечно, этого следовало ожидать”, “глупо было вообще покупать билет”. Кто-то спросил: “Интересно, можно ли сдать билеты?” Однако никто не протестовал и не требовал возврата денег. Некоторые пытались продать свои билеты, но безуспешно.

     Вместе с двумя британскими приятелями Эндрю Вудом и Ноэ­лем Маршаллом мы вошли в зал. Поэт Регистан, довольно остроумно открывший вечер, сказал, что Окуджава действительно заболел — он несколько раз произнес слово “действительно”, и Со­ло­ухин тоже, а вот Коржавин болен лишь официально и, скорее всего, проводит время с какой-нибудь красоткой. Регистан сказал, что еще лет десять назад интерес к поэзии было несравнимо меньше, чем сейчас. Для меня это стало новостью — я думал, что стихи здесь любили всегда. На подобных вечерах мало что запоминается, ведь поэтов понимать трудно, зато атмосфера на них совершенно особенная.

Москва, 26 октября 1965 года

Чего бы я хотел на день рождения? Серебряные сахарница и молочник мне не нужны. Равно как и солонка с перечницей, но ты наверняка уже что-то для меня присмотрела. Птица — это красиво, но поскольку на своих ужинах я все еще пользуюсь пластмассовыми солонками, то выглядеть она будет неуместной роскошью. Впрочем, доверься своей интуиции. Иначе я был бы рад получить пластинку Окуджавы — ее можно заказать в издательстве Flegon Press, 24 Chancery Lane, London W.C.2. А также сборник стихов советских поэтов, который здесь не достать, но на Западе он, скорее всего, издавался.

     Ты, вероятно, уже читала, что госпожа Бейлартс погибла в автомобильной аварии. Господин Бейлартс, который был за рулем, отделался царапинами. Третий пассажир, Баркман, ныне руководитель ев­ропейского департамента Министерства иностранных дел, а ранее временный поверенный в делах в Индонезии, сломал ногу и челюсть.

     Йонгеянса, вероятно, направят в Пекин временным поверенным. Он уезжает в середине ноября. Как специалисту по Китаю, ему там самое место, но жена с ним не поедет. В Москве его сменит некий Вейдема.

     Сейчас здесь находится Ян Мулок Хаувер. Он очень приятный человек. Мы многое успели: сходили на “Ивана Сусанина” Глин­ки в Большой театр и на балет “Раймонда” Глазунова в Крем­лев­ский дворец. Съездили в Загорск. Он присоединился к нам на тренировке по боксу, в субботу днем был на футбольном матче, а вечером мы вместе с Тоос Вейн (которая в начале ноября уезжает — ее заменит некая госпожа Спалдинг) и Минон посмот­рели в Театре Вахтангова спектакль “На золотом дне” по пьесе Ма­ми­на-Сибиряка. Изумительная русская пьеса с выразительными персонажами и почти полным отсутствием сюжета. Бородатые пья­ницы и сцены с гитарой на фоне русской деревни произвели сильное впе­чатление. Большой успех.

     Сегодня праздник Иверской иконы Божией Матери — иконы, которая раньше находилась при входе на Красную площадь, а теперь хранится в церкви в Сокольниках. Вчера вечером и сегод­ня утром по всей Москве проходили богослужения в ее честь; церковь в Сокольниках была переполнена, люди стояли даже на улице. Икона является копией образа из Иверского монастыря на Афо­не и была привезена в Москву в 1648 году царем Алексеем Михайловичем.

[1] Если не указано иное, письма адресуются матери автора, Эвелин Виктории Так ван Портфлит. (Прим. ред.)

[2] С 25 июня 1945 года по 3 июля 1946 года — премьер-министр Нидерландов.

[3] Ян Херман ван Ройен — голландский дипломат и политик, занимавший ключевые посты в Министерстве иностранных дел Нидерландов. С 1 марта по 3 июля 1946 года министр иностранных дел Нидерландов.

[4] Малиновский занимал пост министра обороны СССР. (Прим. авт.)

[5] Позднее выяснилось, что русские передали в немецкую прессу сфабрикованное сообщение о контрабанде икон, намекая тем самым, что Грёппер им надоел. В Бонне не хотели создавать впечатления, что поддались на советский шантаж, и лишь спустя некоторое время перевели Грёппера на другой пост. (Прим. авт.)

[6] Обман зрения (франц.)

[7] Название бывшей нидерландской службы внутренней безопасности.

[8] Де Бофорт в итоге не приехал. (Прим. авт.)

[9] Позднее я получил пластинку из Лондона. (Прим. авт.)

Окончание — в следующем номере.